Глава 9 · Синдром идеальной сестры

— Ну, надо же! — выдохнула она, когда я закончила, обмякнув в кресле. — Прямо как в романе! Только… — брови, тонкие, как ножки стрекозы, поползли к переносице. Начиналось. «Только». Это слово в устах моей матери опаснее заклятия немоты. — Только зачем же ты ей всё выложила-то, глупышка? Чистосердечное признание — это, конечно, хорошо… на исповеди. А на службе — прямой путь к улице.

— Но, милая, — попытался вступиться папа, поглаживая свою трубку. — Девочка поступила по совести. Сказала правду женщине, которую обманывали. Это мужественно.

— Мужественно? — мама взметнулась, словно её подбросило магическим толчком. — Игнатий, не надо мне про мужество! Мужество — это когда у тебя есть стабильная работа, чтобы платить за крышу над головой и не есть одно варенье три дня подряд! — повернулась ко мне, и в её глазах плескалась та самая, знакомая с детства, тревожная любовь, которая всегда сравнивала. — Вот если бы на твоём месте была Аурика…

Вот оно. Поехали. Мой внутренний монолог зазвучал синхронно с её словами, как заезженная магическая пластинка.

Я слышала это с детства.

Сестра. Аурика. Гроза врагов и гордость семьи Волковых. Не просто маг — Маг с большой буквы, чья стихия — молния и сталь. Она не училась — она «демонстрировала выдающиеся способности». Не сдавала экзамены — «ставила рекорды Академии». Не искала работу — за неё сражались лучшие подразделения королевства. И, разумеется, выбрала самое элитное: личную охрану Его Величества.

Аурика стала всем, чем мне быть не грозит: целеустремлённой, решительной, с острыми, словно отточенными скулами (о, эти скулы!), и взглядом, от которого у канцелярских клерков подкашивались ноги. Она была умной и, главное, приспособленной к жизни. В её мире не имелось места пыльным манускриптам и моральным дилеммам — только чётким приказам, стальным принципам и блестящей карьере.

— … вот она бы точно не стала говорить на твоём месте правду, — голос мамы вывел меня из мысленного ликбеза по «Жизни и подвигам Аурики Волковой, том первый». — У неё голова на плечах! Если бы, к примеру, королева нагрянула к венценосному супругу в тот момент, когда он уделял бы… э-э-э… повышенное монаршье внимание подданным, — мама понизила голос до конспиративного шёпота, хотя кроме нас и кота Лобзика, спящего на половике, никого не было, — делая массаж, к примеру, выступающих прелестей красотки-фрейлины…

— Евлампия, что за выражения! — папа поперхнулся, но в глазах у него заблестел неподдельный интерес к гипотетической королевской драме.

— … так вот, — мама проигнорировала его, — Аурика бы с каменным, непроницаемым лицом вышла к королеве, отдала бы честь и заявила: «Ваше Величество, король в данный момент занят на важном, срочном совещании с министром финансов относительно дефицита государственной казны». А если бы та прислушалась и услышала из-за двери… ну, определённые звуки, — снова понизила голос, — то Аурика, не моргнув глазом, добавила бы: «Звуки, которые вы слышите, Ваше Величество, лишь свидетельствуют, что министр плохо справляется с работой. Его Величество вынужден его… стимулировать. В воспитательных целях».

Она закончила, сложила руки на груди и посмотрела на меня с немым вопросом: «Понимаешь, как надо?».

Я понимала. Понимала слишком хорошо. В моей голове тут же возникла картина: Аурика в сияющих доспехах гвардейца, её безупречная челка не дрогнула бы даже под ураганным ветром королевского гнева. Её голос звучал бы, как удар меча о камень — чётко, холодно, убедительно. И королева, возможно, и засомневалась бы, но отступила перед этой непоколебимой стеной профессиональной лжи.

А я? Я — в пыльном платье, с вечно растрёпанными волосами и щекой, которая дёргается, когда вру. Я — не смогла выдержать и трёх секунд давления Сирила, не то что королевского.

— Мама, — тихо сказала, вертя на пальце тяжёлое кольцо. Оно было тёплым. — Я не Аурика. У меня нет каменного лица. У меня лицо… ну, знаешь. Оно всё выдаёт. И я не умею так лгать. Мне становится физически плохо. Горло перехватывает, щека дёргается, а совесть начинает грызть изнутри, как голодный тролль.

— Совесть — это, конечно, хорошо, — вздохнула та, но её взгляд смягчился. Подойдя, взяла мою руку, разглядывая подарок Элодии. — Красивое. Опал огненный, редкий. Сильная защита. Видно, магисса не на шутку оценила твой… порыв. — Помолчала. — Может, и не надо тебе быть как Аурика. Она у нас — меч. Острый, блестящий, но только для битвы. А ты… — она потянулась и поправила мою вечно выбивающуюся прядь. — Ты у нас больше на щит похожа, Майечка. Неуклюжий, может, и не такой красивый. Но свой. Который закрывает спину тому, кому больно. Даже если это глупо.

От этих слов в горле у меня встал ком. Большой, колючий и тёплый. Папа, сидящий в кресле, одобрительно хмыкнул: «Вот именно! Философски и в точку!».

— Так что же теперь делать-то будешь? — спросила мама, уже практично. — Опять по объявлениям бегать? Или… — глаза блеснули. — Может, к тёте Глафире? В лес? У неё же домик пустует, она в круиз по островам Иноморья укатила, на три месяца! Сказала, ключ у деда Ефрема. Очень просила тебя приехать, присмотреть там за всем. Воздух, природа… Отоспишься, отъешься пирогами, вареньем… Пришлёшь нам сову с письмом, когда соскучишься!

Мысль о тётином лесном доме, которую я лелеяла как тихую, далёкую мечту, вдруг обрела плоть и кровь. И кричала на весь голос: «ДА!».

— Подумаю, — ответила уклончиво, но в душе всё уже решила.

Не бегать по пыльным конторам с унизительными «резюме» (где моя магия порядка считалась «нишевой и малоприменимой»). Не видеть жалостливых взглядов. Уехать. Далеко. Туда, где нет ни Сирилов, ни канцелярий, ни вечного призрака идеальной сестры в сияющих доспехах.

Просто отпуск. Мой, дурацкий, заслуженный отпуск. Пусть даже начинается он с побега.

— Ладно, — мама махнула рукой, смиряясь. — Иди, разгружайся. А я пойду, пирог допеку. Ты любимый, с вишней. Чтобы жизнь сладкой была, раз уж с карьерой не сложилось.

Она потрепала меня по плечу и поплыла на кухню, уже что-то бормоча про тесто и «Аурику, хоть бы раз позвонила, небось, опять на задании».

Я осталась с папой. Он подмигнул мне, доставая свою заветную шкатулку.

— Не слушай, пчёлка, — сказал тихо, начиная набивать свою ненаглядную трубку ароматной смесью мяты и яблочной кожуры. — Щит — это самое важное. Мечи ломаются, а щит… щит спасает. И знаешь что? — Поднёс трубку ко рту, сделал вид, что затягивается, и выпустил воображаемое колечко дыма. — Самые лучшие щиты всегда немного… дурацкие на вид. Зато надёжные. Как и ты.

Я улыбнулась. Впервые за этот бесконечно долгий день — искренне. Возможно, я и не была Аурикой. Но, кажется, быть Майей — тоже быть неплохо. Особенно когда впереди ждал лес, полная свобода и целых три месяца без начальников, драконов и необходимости врать с каменным лицом.