Глава 3. Золотой лев

От руки инквизитора шел холод — полз по кисти Аделин, поднимался выше, к локтю, и вскоре ей стало казаться, что левую руку парализовало, а над кожей медленно кружат растрепанные снежные хлопья. Она больше не чувствовала ничего, кроме холода, густого и жестокого, в самой глубине которого таилось пламя.

— Я просто садилась в экипаж, — негромко сказала Аделин, пытаясь не показать, насколько она признательна этому некрасивому человеку. Никто никогда не пытался защитить ее, пусть даже и от надуманной угрозы. А он сразу же бросился на выручку и не подумал, что может выглядеть нелепо и смешно. — К старому другу моего отца, тому, кто всегда помогал нашей семье, который лечит Уве. Он принял нас обоих, когда мы родились.

Бастиан посмотрел на нее и нахмурился с какой-то привычной уже усталостью.

— Практически на моих глазах две девушки сделали то же самое. Просто сели в чей-то экипаж, — неохотно ответил он. — И тут я вижу, что вы тоже куда-то усаживаетесь с таким видом, словно там вас ждет мешок золота, не меньше. Или принц.

— Сделали то, что велел вам долг? — спросила Аделин, чувствуя, как в ней против воли поднимается то желание протестовать и сопротивляться, которое всегда охватывает ведьму в присутствии инквизитора.

Не надо обольщаться мнимой дружбой. Ни один инквизитор никогда не забудет, что перед ним ведьма, как бы мило они ни общались до этого. Нужно просто быть спокойной и готовой к услугам — глядишь, все и обойдется.

Ей показалось, что рубцы на лице Бастиана налились красным.

— Будем считать, что так, — мрачно произнес следователь и встряхнул карту. — Перед тем, как пропасть, Вера Левек была на Третьей лесной улице.

Аделин вспомнила Веру — хорошая была девушка. Худенькая блондинка, пятая дочь в семействе, она шила мягкие игрушки и продавала на благотворительном аукционе: выручка шла на нужды нищенствующих людей с окраины. Когда ее отпевали, то возле церкви собралась толпа женщин и детей, и плакали они совершенно искренне.

— Это вон там, — указала Аделин, и они быстрым шагом двинулись через площадь мимо памятника Георгу. Третья лесная улица заканчивалась парком, который постепенно переходил в лес — там частенько видели зайцев и лис, забредавших из чащи. Когда-то давно, еще в детстве, отец привозил сюда Аделин и Уве — они катались на каруселях, объедались ягодным мороженым и играли с другими детьми; Аделин до сих пор с теплом вспоминала эти прогулки.

— Задумались? — спросил Бастиан. Аделин встрепенулась и тотчас же заметила, какими взглядами городские кумушки провожают столичного гостя. Любопытство, сочувствие, брезгливость и корысть: интересно, богат ли этот господин? Если действительно богат, а не просто красуется, то неважно, какое у него лицо — надо брать в оборот и вести к алтарю, пока не опередили более проворные.

— Вспомнила, как мы гуляли здесь с отцом, — сказала она и вдруг призналась: — Я незаконнорожденная вообще-то. Но он меня признал и никак не отделял.

— Полагаю, он был хорошим человеком, — уважительно откликнулся Бастиан.

— Да, — кивнула Аделин. — Хорошим.

Она уже давно не чувствовала левую руку — заледеневшую, неподвижную. Они подошли к воротам парка, и Бастиан произнес:

— Давайте ваше Зоркое сердце.

Аделин прикрыла глаза, в очередной раз подумав, что отец всегда предостерегал ее от занятий магией. Потом он примирился с ними: ну вот такая родилась дочь, ничего не поделаешь — но они никогда ему не нравились. Разве что только тогда, когда смогли помочь Уве.

Она не любила заклинание Зоркого сердца: оно обостряло чувства, делая мир насыщенным и ярким, но потом оборачивалось почти сутками слабости и тошноты — тогда Аделин могла лишь лежать в постели, смотреть, как над ней крутится потолок, и надеяться, что выкарабкается.

Когда последнее слово заклинания сорвалось и упало под ноги, то мир на мгновение поблек — а затем вспыхнул, наливаясь красками, запахами, звуками. Космеи и ирисы на газонах вспыхнули языками сиреневого и розового пламени, сладкий аромат духов проходящей барышни опалил ноздри, и Аделин испугалась, что сейчас упадет.

Она не упала — ее на ладонь приподняло над гравием дорожки. Бастиан стиснул ее руку, серебряная пластинка артефакта впилась в ладонь, и Аделин мягко опустилась на землю. В висках пульсировала кровь, дыхание сбивалось, по коже бежали лепестки пламени, и их срывало ветром и превращало в аккорды.

«Я умираю, — подумала Аделин с восторгом и болью. — Нет… я живу!»

Потом наваждение схлынуло — в ноздрях остался соленый запах невидимого моря, в ушах остывали слова заклинания. Бастиан по-прежнему держал Аделин за руку, но теперь от его пальцев разбегались волны тепла, которые заставляли замирать — так жертва замирает перед охотником — и в то же время приказывали сердцу стучать быстрее, а груди дышать глубже.

Аделин сделалось жарко и неловко.

— Уже работали в паре? — спросил Бастиан. Вот, значит, что это такое: работа в паре…

— Нет, — выдохнула Аделин. Ей казалось, что она сейчас упадет — или снова взлетит. Хотя она не взлетала, конечно, ей это привиделось. Так ведьмам видится, что они летают после хорошей порции бакугарских грибов.

— Очень быстро освоились, — похвалил Бастиан и объяснил: — Мы сейчас соединены в единую сеть. Давайте посмотрим, что было с Верой.

Аделин смогла лишь кивнуть.

В тот же миг она увидела привидение: Вера, живая и здоровая Вера, шла мимо парка в сторону церквушки святой Алатины, и следователь удивленно воскликнул:

— Надо же! Цветное…

Похоже, призраки раньше были серыми тенями. Аделин смотрела, не в силах отвести взгляд. Пусть хоть так, с артефактом, который усилила ее магия, но добрая хорошая девушка сейчас была живой. Вот рядом с ней остановился экипаж — черно-красный размытый силуэт. Вот открылась дверь, и Вера обернулась, и на ее губах расцвела улыбка.

— Нет, — прошептала Аделин, словно могла что-то исправить и как-то остановить пятую жертву. — Нет, Вера… — голос окреп, и она отчаянно воскликнула, уже понимая, что это напрасно: — Нет, стой!

Человек, сидевший в экипаже, протянул к девушке руку, окутанную сиреневой дымкой — девушка оперлась на нее и за мгновение до того, как призрак Веры растаял, Аделин увидела золотую вспышку в этом дымном мареве. Мелькнула оскаленная пасть, лев, поднявшийся на задние лапы, пряди пышной гривы.

— Запонка… — выдохнула Аделин, глядя Бастиану в глаза. — Вы ее видели?

Он нахмурился. Посмотрел одновременно озадаченно и радостно.

— Нет. Что за запонка?

— Золотая, со львом, — ответила Аделин, не в силах выпустить руки следователя, и спросила с отчаянной надеждой: — Это ведь улика, да?

— Еще какая, — изувеченное лицо перед ней дрогнуло от победного торжества, и над Аделин сомкнулся занавес обморока.

***

— …сильный молодой мужчина, обеспеченный, с собственным экипажем. Золотые запонки со львом, возможно, это герб его дома.

Аделин казалось, что она плывет. Вот лодка — плавно качается на волнах, словно колыбель, а над ней высоко-высоко раскрыт зонт неба, и по глубокой синеве неспешно скользят завитые кудри облаков.

— Мы, вашбродь, тут все на коленках исползали, — пробасил знакомый голос офицера Бруни: тот мог рыкнуть так, что галки падали с веток. Откуда он только взялся в ее лодке? Волны мягко качали Аделин, вселяя в нее давно забытое умиротворение — она закрывала глаза, открывала, видела небо. Вот пролетела чайка, вот мелькнула растрепанная косица быстрого дождя. — Все экипажи облазили, вот я лично, вот этими руками в них ковырялся. Ни следа, ни ниточки. Пачку смех-травы нашли, это было дело. Ну так сдали по описи. Владельцу внушение для первого раза.

— Красно-черный экипаж, — уточнил Бастиан, и Аделин вдруг обрадовалась тому, что он здесь. Если бы ей несколько дней назад сказали, что она, ведьма, будет рада инквизитору, чьей физиономией можно кошек в переулках распугивать, Аделин лишь помахала бы рукой над головой, показывая, что это полный бред.

— Так все они красно-черные, — ответил Бруни. — Мода такая, чтоб ее.

— А ведь я где-то видел такие запонки, — задумчиво произнес господин Арно, и Аделин подумала, что ее, должно быть, принесли в участок. Что за странный и долгий день — утром Уве сбежал из дома, еле нашли, теперь вот это.

— Список обеспеченных молодых мужчин, — сухо сказал Бастиан. — Скрупулезный обыск в домах по списку.

Полицмейстер рассмеялся.

— Будет скандал: наши благородные господа и так уже злы на полицию. Мало того, что убийца до сих пор не пойман, так их еще и смеют подозревают в его грехах. Ну да ничего, покричат и перестанут.

— Пусть злятся еще и на инквизицию, — буркнул Бастиан и добавил: — О, вот и все.

Кажется, он вздохнул с облегчением. Лодка исчезла, превратившись в больничную койку, затянутую белым полотном, синее небо стало высоким серым потолком. Мир обрел устойчивость, и Аделин увидела, что лежит в больничной палате. Бастиан сидел на краю койки, придерживая ее за запястье. Полицмейстер и офицер Бруни стояли чуть поодаль.

— Здесь совещание? — спросила Аделин: ей даже удалось улыбнуться. Господин Арно тоже расплылся в улыбке: Аделин вдруг подумалось, что отец смотрел на нее точно так же, когда она выздоравливала после болезни.

— В определенном смысле, — ответил он. — Вас соединило в цепь с господином следователем, разделять до определенного момента было нельзя. Он позвал нас сюда.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Бастиан и поспешил объяснить так, будто во всем была его вина: — Ваши нервные узлы не выдержали артефакта. Но сейчас уже все в порядке.

Аделин попробовала сесть, и Бастиан выпустил ее руку. Почему-то ей показалось, что он не хотел этого делать. «Показалось», — сердито подумала Аделин и, откинувшись на подушку, сказала, глядя на полицмейстера:

— Запонки с золотым львом. Крупные, тяжелые. В какой-то момент я увидела их очень отчетливо.

Господин Арно кивнул, а Бастиан добавил:

— Нет, обысков не нужно, мы спугнем его, и он избавится от запонок. Он не должен узнать, что мы их выцепили. Сколько в городе ювелирных магазинов?

Он поднялся и сделал несколько шагов по палате, словно ходьба помогала ему сосредоточиться. Аделин неожиданно обратила внимание на то, какие у него изящные длинные пальцы, словно следователь был не инквизитором, а музыкантом.

— Всего один, — ответил полицмейстер. — Плюс лавочка Моше. Он сам делает почти все свои украшения.

— Что ж, я их навещу, — улыбнулся Бастиан, и Аделин вдруг поняла, что почти не замечает его шрамов. В следователе таилось нечто гораздо важнее уродливого лица — когда она подумала об этом, то ей сделалось непередаваемо стыдно. А Бастиан добавил:

— Кстати, господин Арно, а почему до сих пор нет некоего подобия карантина для девушек? Вчера и сегодня я видел, что они спокойно себе гуляют, хотя им нужно сидеть взаперти, да под охраной верных слуг.

Полицмейстер только руками развел.

— Говорили, господин Беренгет, тысячу раз говорили! Невинных дев под замок, если не хотите их потом хоронить! Но попробуй кого удержи, особенно если родители говорят, что полиция им не указ. И особенно если у Леопольда новая коллекция тканей и платьев! А еще Акслин Верт приезжал на гастроли, весь город на концерты приходил. Да и погода, собственно… Так и шепчет, что надо прогуляться.

Да, благородные господа Инегена твердо считали, что будут подчиняться лишь собственным желаниям и правилам — таковы были их многовековые принципы, которые за несколько дней не отменить. Может быть, это вообще особенность человеческой природы: быть свято уверенным, что все плохое произойдет с соседом, а не с тобой. Бастиан вздохнул и сказал:

— Что ж, я подумаю об этом. Навешу хотя бы маячки, пусть показывают местонахождение на карте. Это-то родители позволят?

Господин Арно кивнул.

— Если вы прикажете, то позволят. Вы из столицы, к вам больше уважения. И страха.

На том и порешили. Когда полицмейстер и офицер Бруни распрощались с Аделин и покинули палату, Бастиан снова сел на край койки и негромко спросил:

— Как вы себя чувствуете, Аделин?

Аделин прислушалась к себе.

— Хорошо, — ответила она. — Но волнуюсь за брата.

Она вспомнила утро, слуг, которые вели Уве чуть ли не под руки, и впервые за все эти годы подумала, что, возможно, слишком сильно его опекает. Что ему надо дать чуть больше свободы.

— Доктор сказал, что отпустит вас через несколько часов, — сообщил Бастиан и осторожно, словно боялся сломать, взял Аделин за руку. — Я хочу прикрепить к вам маячок, он будет показывать, где вы. На всякий случай.

Он помедлил и добавил:

— Убийца мог за нами наблюдать. И узнал, что вы видели запонки.

В животе похолодело. Аделин живо представила: металлический тазик с водой и яркая картинка — они с Бастианом в парке, призрак Веры, который опирается на протянутую руку и садится в экипаж.

— Если он наблюдает, — прошептала она, — то мог услышать ваш разговор с полицией.

Бастиан ободряюще улыбнулся.

— Не мог, я бросил личное заклинание и закрыл эту палату от внешних воздействий.

Аделин поняла, почему он так бледен: личные заклинания выпивали много сил у владельцев. Что ж, тогда у них есть надежда. Может быть, Бастиан прямо сегодня выяснит имя хозяина запонок с золотым львом, найдет другие улики, и все закончится. Жизнь вернется в свою спокойную колею, и Аделин будет жить дальше и не бояться, что человек с уродливым лицом передумает и заберет у нее брата.

— Тогда цепляйте ваш маячок, — Аделин тоже улыбнулась, и Бастиан осторожно провел пальцем по ее раскрытой ладони.

— Потерпите немного, — произнес он.

Это было больно — казалось, будто следователь с размаху загнал в ладонь раскаленный гвоздь. На мгновение у нее потемнело в глазах; Аделин сдавленно зашипела и испуганно посмотрела на руку — да этот столичный урод ее изувечит! На коже расплывался зеленоватый иероглиф. Вот он полностью растворился, и боль ушла. В воздухе повис тонкий запах ландыша и растаял; издалека донесся хрустальный перезвон колокольчиков и исчез.

На несколько мучительно долгих секунд Аделин окутало холодом. Когда он развеялся, Бастиан сказал:

— Вот и все. Теперь отдыхайте, а я пойду.

— Удачи, Бастиан, — откликнулась Аделин и неожиданно добавила: — Берегите себя.

Следователь испытующе посмотрел на нее, словно пытался понять, что на самом деле скрывается за этим пожеланием, и кивнул.

— Я постараюсь, Аделин, — вернул он ее собственные слова. — Правда постараюсь.

***

Ювелирный магазин, который важно расположился в самом центре единственной пешеходной улицы Инегена, ничем не уступал столичным. В прозрачных витринах на бархатных подставках сверкали колье с бриллиантами и сапфирами, продавщицы в форменных синих платьях с улыбками показывали покупательницам серьги и подвески, которые рассыпали во все стороны пестрые брызги света, а важный господин за стойкой принимал заказы на товары в большом глянцевом каталоге Антервега, крупнейшего ювелирного дома. Бастиан и сам заказывал у Антервега булавки для платков и заметил, что каталог новый, он такого еще не видел.

Да, люди в Инегене идут в ногу со временем. Особенно те, которые имеют дело с золотом и драгоценными камнями.

Дождавшись своей очереди, Бастиан плавно махнул перед лицом важного господина своим жетоном и сказал:

— У следствия есть вопросы.

— Максим Готье, — представился важный господин. — К вашим услугам. А, простите, этот бриллиант у вас из ювелирного дома Саваж-Буассон? Лекия? Середина прошлого века?

Бастиан машинально дотронулся до шеи. Да, эту булавку с бриллиантом ему подарил отец, купил в Лекии в далекой юности. Надо же, в Инегене работают профессионалы.

— Да, — сдержанно кивнул он.

— Исключительная редкость, — уважительно заметил Готье. — Уже и не вспомню, когда видел такое в прошлый раз. Так чем могу помочь?

— Золотые запонки со львом, — начал было Бастиан, но Готье лишь скривился и махнул рукой.

— Милорд! Вы носите лекийские бриллианты и спрашиваете о запонках со львом? Уж простите, но это невероятная пошлость. Лучше сразу надеть кандалы, это хотя бы будет дерзко.

Бастиан усмехнулся. Да, в Инегене опытные продавцы, ничего не скажешь. Сразу берут покупателя в оборот.

— А что, многие носят? — поинтересовался он.

— Да все, у кого есть деньги на золото! — сообщил Готье. — А когда вещь носят все, то она делается, как бы это поточнее сказать, затертой. Дешевой, несмотря на высшую пробу. Не рекомендую, милорд. С вашим-то вкусом!

— Мне нужен список тех, кто покупал такие запонки, — произнес Бастиан. Готье кивнул, всем своим видом демонстрируя готовность к услугам.

— Разумеется, милорд, — нырнув под свою стойку, он извлек табличку с надписью «Перерыв». — Перепишу и принесу. А пока посмотрите нашу новую коллекцию, привезли вчера. Есть исключительно привлекательные вещицы.

Повинуясь не слову — движению брови Готье — рядом с Бастианом тотчас же возникла девушка в форменном платье, всячески готовая помочь такому замечательному гостю. Бастиан кивнул и вместе с ней прошел к витринам.

Может, купить что-нибудь для Аделин? Не дорогую вещь, которая к чему-то ее обяжет — просто маленький подарок, приятный знак внимания и дружбы. Бастиан перевел взгляд с цепочек на броши, и продавщица негромко посоветовала заговорщицким тоном:

— Для невесты лучше жемчуг.

Бастиан усмехнулся. Он давно уже решил, что у него с его очаровательной внешностью невесты не будет. Незачем портить людям жизнь одним своим видом. Каждый день видеть его физиономию в своей постели — не стоит так пытать ни в чем не повинную девушку.

— А для сестры? — поинтересовался он.

— Заколки для волос, — с готовностью ответила продавщица и, плавно скользнув за прилавок, извлекла темно-синюю бархатную подставку. Вспыхнули три бриллиантовые звезды, одновременно далекие, холодные и влекущие глубоким синим огнем. Посмотришь чуть дольше — обожжет до костей. Бастиан задумчиво дотронулся до звезды кончиком пальца — да, если бы у него действительно была сестра, он подарил бы ей как раз эти звезды.

В светлых волосах Аделин они будут смотреться… Бастиан подумал и решил, что это будет красиво. Ему сделалось странно: он никогда не покупал подарков девушке.

Примет ли она их?

«Не примет, вернет — прикажу разобрать на булавки. Или выну из оправы и отнесу в банк под хороший процент. Пусть работают», — решил Бастиан, вернув к себе привычное спокойно-насмешливое расположение духа, и почти равнодушно сказал:

— Хорошо, я беру их.

Продавщица кивнула и, вынув футляр и светло-розовую упаковочную бумагу, принялась завертывать заколки. Аделин наверняка решит, что столичный урод за ней волочится. Провинциалкам ведь и положено отвечать согласием на все предложения благородных господ с вершины мира — особенно, если эта провинциалка ведьма, а благородный господин инквизитор, и этот благородный господин не только не потащил ее на костер по обвинению в убийстве, а еще и щедрость проявляет.

Бастиан подумал, что провел в Инегене меньше суток, но уже нахлебался тут приключений. Он выписал чек, забрал сверток с футляром, а тут и Готье подоспел со списком.

— Вот, милорд, извольте, — он протянул листок почти с поклоном и, увидев, что Бастиан сделал покупку, позволил себе довольную улыбку. — Звезды в волосы? Отличный выбор, милорд! Ни у одной девушки таких не будет, это эксклюзивная работа. Поздравляю с приобретением!

Бастиан вышел из магазина с легким ощущением того, что его мягко и аккуратно, но все-таки обвели вокруг пальца. Он пробежался взглядом по списку — девяносто пять имен, и любой из этих мужчин может быть убийцей.

Ювелирная лавочка и ломбард Моше располагалась в подвальчике напротив банка, и Бастиан подумал, что это очень удобно: те, кому отказали в кредите, могут пойти сюда и попробовать продать что-то из золотишка. Он спустился по истоптанным ступеням, толкнул тяжелую дверь и нырнул в сумрак сказочной пещеры с сокровищами. Вдоль стен стояли прозрачные стеллажи с золотыми и серебряными цепочками в деревянных руках-подставках, драгоценные камни сверкали из оправ, и все выглядело так, словно у каждого украшения здесь была своя история. Эту подвеску-бабочку, например, сюда принес пират, который раздобыл ее на одном из островов Заокеанья, выкопав клад, зарытый удачливым коллегой. А этот кулон с сочным сапфиром в россыпи бриллиантов Моше наверняка заполучил у расхитителя старинных кладбищ.

Сам Моше, невероятно жирный, похожий на бледную жабу, восседал за стойкой. Лысина, поросшая редкими рыжими волосами, блестела от пота, в пальцах-сардельках порхали золотые колечки, окруженные сверкающими пылинками от пластинки артефакта: Моше плел цепь. Бастиан кашлянул, Моше приподнял увеличительное стекло с правого глаза и хрипло осведомился:

— Чего изволите?

Бастиан снова вынул свой жетон и ответил:

— Золотые запонки со львом продаете?

Моше кивнул с поистине королевским достоинством.

— Было дело, но сдал партию поставщику и больше не завозил. Эти сволочи с Пешеходной загубили мне всю торговлю, я не могу так крутить цены, как они.

— Мне нужен список тех, кто купил такие запонки, — сказал Бастиан. Моше снова кивнул и сунул лапищу куда-то под стойку — вынул какой-то старый журнал с кругами от чайной чашки на обложке, выдрал из него страницу, на которой было чистое место, и взялся за перо.

— Две персоны, — произнес он. Перо в его пальцах прыгало и плевалось чернилами. — Если бы не твари с Пешеходной, было бы сто две. Сижу вот теперь из-за них, чтоб им болотный бес приснился.

Бастиан понимающе кивнул и опустил пониже руку со своим свертком. Моше протянул ему листок и поинтересовался:

— Это из-за убитых девушек? Тина Эквели заказывала у меня колечко, носила, не снимая. А нашли ее уже без него.

«Значит, он еще и коллекционер, — подумал Бастиан. — Забирает что-то на память».

— Как оно выглядело, это кольцо? — спросил он. Моше с тяжелым вздохом сполз со стула и шагнул в неприметную дверку за своей спиной. Бастиан невольно задумался о том, покидает ли ювелир мастерскую. Может, так и живет тут, потому что ему трудно подниматься по лестнице?

Моше вернулся с маленьким белым листком, протянул Бастиану, и он увидел карандашный набросок. Кольцо действительно впечатляло — сотканное будто бы из золотой паутины, в центре которой хранился бриллиант, капля росы в логове паука. Оно заставляло смотреть на себя, притягивало взгляд снова и снова.

— Сам создал, — со сдержанной гордостью произнес Моше и уточнил: — Мой рисунок.

— Очень красиво, — похвалил Бастиан. — Спасибо, теперь я знаю, что искать.

Моше забрался на стул и опустил увеличительное стекло обратно на глаз, давая понять, что разговор закончен.

Выйдя из мастерской, Бастиан несколько минут стоял просто так, глядя по сторонам. Потом он опустил глаза на список и вдруг словно споткнулся о знакомое имя, увидев обрывок статьи:

«…следствие провел лично министр инквизиции Альвен Беренгет, который установил, что Эдвин Моро действительно покончил с собой, используя артефакт. Разорение и потеря чести лишили его рассудка».

Бастиану показалось, что солнечный день стал еще светлее. Отец! Он был в этом городе, он ходил по этим улицам — Бастиан вдруг понял, что улыбается той детской растерянной улыбкой, которая идет откуда-то из тех глубин души, где таится самое хорошее и доброе.

Отец здесь был. Это казалось Бастиану прикосновением к душе — ласковым, ободряющим. Это дало ему надежду.

Решив обязательно сходить в библиотеку и поподробнее изучить дело, которое отец вел в Инегене, Бастиан двинулся в сторону полицейского участка.

***

Когда Аделин вышла из больницы, убедив врачей, что поедет домой и будет послушно лежать в постели, то увидела, что возле полицейского участка медленно, но верно назревает скандал на самой верхушке инегенского общества.

Благородные господа все-таки переступили через упрямство и гордыню и привезли дочерей для установки маячков в ладони, но стоило первой впечатлительной барышне картинно упасть в обморок от боли, как отцы и матери принялись возмущаться, причем в тех выражениях, которые не во всяком кабаке услышишь. Хейм Геверин, отец покойной Магды, который привез к участку юную Альдин, разглагольствовал громче всех.

— Произвол! — услышала Аделин. — Полицейский произвол!

Из участка вышел офицер Бруни, вывел бледную, но решительную Золли. За ними показались господин Арно и Бастиан, и полицмейстер решил сразу же пойти в атаку.

— Тих-ха-а! — рыкнул он так, что некоторые благородные господа невольно присели. Клер Эвглен даже постучала пальцами по виску. Полицмейстер умел произвести нужное впечатление. — Прекратить базар! Немедля!

Убедившись, что его слушают, господин Арно продолжал уже спокойнее:

— Все маячки должны быть установлены! Это поможет нам отследить и спасти девушку, если убийства еще будут! Люди, это же ваши дети. Это для их спасения. Неужели вы этого не понимаете?

Геверин сжал губы в нитку.

— Вы уже не спасли одну мою дочь, — практически выплюнул он. Альдин испуганно сжала отцовскую руку; Геверин выглядел так, словно наконец-то нашел тех, кто виноват во всех его бедах, и теперь не собирался давать им спуску. — А теперь я должен дать вам изувечить вторую?

— Не изувечить, — тон Бастиана был таким, что некоторые родители, которые хотели было отправляться с дочерями домой, передумали уезжать. — Золли, покажите ладонь, пожалуйста.

Золли продемонстрировала всем свою пухлую ладошку и звонко заявила:

— Уже совсем не больно! Это как прививка!

— Вот именно, — кивнул Бастиан и добавил, глядя над головой Геверина: — Если бы вы соблюдали карантин для девушек, было бы гораздо проще. В такие времена надо сидеть дома под охраной слуг, а они разгуливают, где хотят. И наш убийца ходит себе, как лиса в курятнике, выбирает добычу послаще.

Геверин вскинул голову. Аделин вспомнила, как отец говорил, будто бы ему, в общем-то, безразличны дети. Восемь дочерей, три сына, и это только законные. А вот то, что кто-то осмеливался диктовать ему, как поступать, задевало его очень глубоко.

— Я дворянин, — гордо произнес он. — И вы… — он сделал паузу и посмотрел на Бастиана с таким презрением, словно тот был нищим из канавы, задумавшим учить его добродетелям. — Вы не засадите меня под замок, и никто не засадит. Я — свободный человек!

Аделин заметила, как остальные собравшиеся закивали, соглашаясь. Да, ни один дворянин и ни одна дворянка не запрут себя дома летом, когда светит солнце, в магазинах новые товары, а шкафы ломятся от платьев, которыми еще не вызвали разлитие желчи у соседей. Приказывать им может только лично ее величество, но королевы сейчас здесь не было. Бастиан перевел взгляд на Альдин, которая по-прежнему жалась к отцу, и сказал:

— И он заберет эту невинную овечку. Зачарует, она сама сядет в его экипаж, и он вывезет ее в свое логово. Потом надругается над ней. Всесторонне, как ему только захочется. Потом зарежет, как свинью, и выбросит тело. Подбросит на городскую площадь, чтобы горе и позор вашей семьи увидели все.

Юная Хасин, единственная дочь Али Эмина, торговца пряностями, который купил дворянский титул год назад, вздохнула и без чувств опустилась на руки родителя. Золли смотрела с торжеством и еще раз показала всем ладошку: вот, видали? Случись что, лиходея поймают, а меня вырвут из его грязных лап!

— Мерзавец! — прошипел Геверин. — Как ты смеешь такое говорить! Здесь девушки!

Бастиан побледнел, и шрамы на лице налились красным, сделав его похожим на маску уродливого демона с Дальнего Восхода.

— Пусть знают, что их отцы и матери готовы ими рискнуть, — холодно ответил он. — Лишь бы не была задета их дворянская гордыня.

С этими словами он развернулся и быстрым широким шагом пошел в участок. Полицмейстер двинулся за ним, на прощание одарив собравшихся выразительным взглядом, обещающим неприятности. Альдин выпустила руку отца и воскликнула:

— Милорд! Подождите, милорд! — и бросилась в участок. Али Эмин подхватил дочку на руки и побежал за девушкой, сокрушенно бормоча что-то на родном языке.

Аделин вздохнула с облегчением. Кажется, дело пошло на лад.

Прилетел Кусь, который с самого утра где-то носился, занимаясь своими делами — сел на плечо, застенчиво взял Аделин клювом за мочку уха. Аделин почесала его голову и сказала:

— Знал бы ты, Кусище, какие у меня сегодня были приключения.

Кусь замурлыкал, словно котенок, и ласково боднул Аделин головой в щеку: дескать, потом ты мне все расскажешь, а пока гладь, не отвлекайся.

Подошла Золли — она несколько раз покупала у Аделин заговоренные корешки, которые придавали приятный румянец лицу — и спросила:

— Тебе поставили маячок?

— Да, — кивнула Аделин. — Совсем не больно, правда?

Стайка девушек, которая стояла с родителями поодаль, приободрилась. Альдин вышла из участка, рассматривая ладонь. Девушка была бледна, но выглядела довольной. Отец смотрел на нее с холодной злобой. Надо же, осмелилась своевольничать! Так она и замуж выйдет за того, кого выберет сама.

— Мой отец завтра устраивает праздник, — сообщила Золли так, словно никто об этом не знал, и официальные приглашения не были разосланы два месяца назад. — Мне пошили удивительное платье, молочного цвета с розовым тоном, вот тут поясок, и цветочки, и цветочки!

— Ах, милая, это пестро! — рассмеялась Аделин, вспомнив то платье, которое приготовили для нее: цвета темной ванили с красной искрой и кружевной отделкой, оно скорее бы подошло замужней даме, а не девушке. Аделин считала это правильным: она была не девицей на выданье, а хозяйкой дома Декар, и платье лишь подчеркивало ее статус.

— Ах, нет, не пестро! — весело воскликнула Золли. — Сама увидишь!

— Праздник, не опасно ли это? — спросила госпожа Бувье, генеральская вдова, которая привела к участку обеих дочерей. — Вдруг этот злодей будет прямо там?

— И вы туда же, госпожа Бувье! — воскликнул Геверин, который шел к своему экипажу, держась так, словно Альдин, которая брела рядом с опущенной головой, не имела к нему никакого отношения. Так, девчонка, бог весть откуда она взялась! — Мало того, что они, — он бросил гневный взгляд в сторону участка, — увечат наших дочерей! Внушают им, что можно не повиноваться родительской воле! Они еще и под замок нас хотят усадить?

Генеральская вдова вздохнула и ответила:

— Вы ведь так переживаете не из-за Магды? Потому что сорвался ее брак с Клементом?

Клемент был немолодым банкиром, овдовевшим в прошлом году, и Аделин не знала, что он собирался жениться на Магде. Щеки Геверина вспыхнули багровыми пятнами гнева, и Аделин поняла, что сейчас выйдет скандал просто на диво и радость всему городу.

Но побыть зрителем она не успела: из участка вышел офицер Бруни и быстрым шагом двинулся в их сторону.

— Хорошо, что вы не ушли, госпожа Декар, — сказал он. — Зайдите, вы нужны.

Кусь распушился, гукнул, одарил офицера полным ненависти взглядом и был таков.

Бастиан сидел в кресле полицмейстера, и было видно, что несколько маячков, установленных в девичьи руки, успели его вымотать и опустошить. Господин Арно собственноручно варил кофе; когда Аделин вошла, а Вивиан Сталль вышла, морщась и поглаживая левую ладонь кончиком указательного пальца, полицмейстер произнес:

— Аделин, вы умеете наполнять воду силой?

Аделин удивленно посмотрела на Бастиана — тот сидел с самым невозмутимым видом, словно страж порядка, который спрашивает ведьму о зельях, был вполне естественным и нормальным.

— Умею, — сдержанно ответила она. Если бы не вода, которую она обрабатывала личным направленным заклинанием, то пару раз ей пришлось бы туго. Например, тогда, когда юный Уве сбежал из дома, обернувшись волком, и Аделин три дня искала его в лесах.

Бастиан кивнул.

— Даю вам официальное разрешение на создание зелья, — сказал он. — Можете поработать с кофе?

Аделин не сдержала улыбки. Кивнула.

Господин Арно перелил кофе в прозрачный чайник, и Аделин обхватила ладонями стеклянные бока, чувствуя, как под кожей начинает пульсировать та сила, которая способна изменить мир. Аделин направила ее, отдав безмолвный приказ — сделать каждую каплю кофе эликсиром, который заставит сердце стучать, а разуму даст ясность.

Ей казалось, что она вот-вот взлетит. Откуда-то повеяло весенним ветром, ручьями, травами — и ветер ударил в лицо, вздыбив волосы, поднял над миром и повлек вперед, к закату, туда, где другие ведьмы кружили соринками в весеннем воздухе.

Аделин в очередной раз призналась самой себе в том, что любит магию. Волшебство, которое текло у нее под кожей, делало ее живой. И Аделин не переставала удивляться тому, как же люди вообще могут жить без магии. Они слышат ее отголоски в смене времен года, в тех соках, что наполняют плоды, в добрых, хороших чувствах — любви, надежде, дружбе — слышат и стесняются самих себя…

— Все, — негромко сказала Аделин и отодвинула чайник. Она никогда не участвовала в шабашах, за это полагался только костер — но ведьминское чутье оживало в заклинаниях и показывало, что Аделин тоже может кружиться над землей, слиться разумом с такими, как она.

Она отгоняла эти мысли. Они могли привести только к гибели.

Бастиан налил кофе в чашку, сделал глоток, и Аделин увидела, как его темные волосы поднялись дыбом и неохотно улеглись обратно. Да, забористое зелье вышло из кофе. В былые времена за такое казнили, Аделин читала об этом в книгах и исторических журналах. Ведьму вели на костер, а прах развеивали по ветру, чтобы она не смогла восстать и вредить живым.

А теперь вот поменялись времена, и ведьма готовит зелья, чтобы восстановить силы инквизитора. Следователь покачал головой, отпил еще кофе и одобрительно произнес:

— Удивительно. Я вижу, что вы сильны, Аделин, но не знал, что настолько.

Господин Арно растерянно кашлянул, не зная, как относиться к сказанному: то ли Бастиан похвалил, то ли выразил опасение. Аделин кивнула и ответила:

— Рада, что оно вам на пользу. Это все?

Бастиан кивнул, и Аделин не поняла его взгляда. Так смотрят, когда не хотят, чтобы человек уходил.

Но ему-то зачем так смотреть? Аделин была всего лишь ведьмой — да, их пути пересеклись, но она ведь не станет задерживаться, да и Бастиан тоже. Оба пойдут своей дорогой.

Бастиан снова отпил кофе и наконец-то отвел взгляд. Аделин обнаружила, что у нее вспотели ладони.

Почти не чувствуя под собой пола, Аделин вышла из участка, разминувшись в дверях с девицами Броссон — тройняшки, они всегда и везде ходили вместе.

Ей казалось, что она падает, и Аделин не знала, почему.

***

Посылку доставили ранним вечером.

Долговязый помощник почтальона в надвинутой на нос кепке протянул коробку и продолжил топтаться на крыльце, ожидая вознаграждения. Но Мари решительным движением забрала коробку, закрыла дверь прямо перед его физиономией и звонко сказала:

— Миледи, посылка! — и добавила уже негромко, себе под нос: — На чай тебе еще подавай… И без чаев хорош будешь!

Стоя у окна в гостиной, Аделин видела, как помощник почтальона бредет к воротам, спрятав руки в карманы и угрюмо пиная камешки. Ожидал чаевые, но ничего не получил — Аделин подумала, что люди боятся ее не так сильно, как раньше. Еще год назад этот паренек с белобрысыми лохмами, которые выбиваются из-под кепки, бежал бы без оглядки, чтобы ведьма не превратила его в лягушку.

А теперь вот. Чаевые подавай.

— Я начинаю думать, что несправедлива к тебе, — сказала Аделин. Уве, который сидел на диване, пристально рассматривая собственные руки, сцепленные в замок на колене, удивленно посмотрел на нее. Аделин не оборачивалась к брату, но почувствовала спиной его непонимающий взгляд.

Она заговорила с ним в первый раз за день. Когда слуги привели его утром, то Аделин была настолько испуганной и рассерженной, что смогла лишь посмотреть брату в лицо, убедиться, что с ним все хорошо, и удержаться от пощечины.

В округе есть маг, который выпускает Вымраков и создает некроморфов, а Уве в одиночку отправляется на прогулки, никому ничего не сказав! Не ударить его, выплескивая свой страх, который высушил ее душу за утро, было сложнее всего.

Вернувшись домой, Аделин устало бросила сумочку в кресло и вдруг поняла, что Уве сидит в гостиной и смотрит на нее — ждет хоть слова.

Я неправа, — признала Аделин. — Ты живой и разумный человек. Ты прекрасно себя контролируешь вне приступов…

«Конечно, контролирует, — устало подумала она. — Настолько, что закрутил роман с Адайн Сили, да еще и взаимный. Хорошо, что они не успели зайти далеко…»

Хотя, что хорошего? Адайн мертва. Убита. Уве никому не показывал своих чувств, даже сестре, но Аделин прекрасно знала, что у него на душе: темная ноябрьская ночь, дождь и неутолимое желание выть в небо, выплескивая боль и тоску своей потери.

Гален Дасти мог убиваться по невесте, но не делал этого. Уве даже оплакать ее не мог — на похоронах держался с ледяным спокойствием, смотрел на людей и сквозь них, но Аделин понимала, что нельзя обманываться — ему плохо, и он может взорваться в любую минуту.

— Я стараюсь, Лин, — виновато откликнулся Уве. — Ты и сама видишь.

Он хотел, чтобы Аделин обернулась и посмотрела на него. Аделин хотела, чтобы все было, как в детстве, когда отец еще был жив. Он принимал бы решения и нес на себе все это, и ведьмовство дочери, и оборотничество сына — а она следила бы за Уве, подкрепляла сдерживающие заклинания и боялась бы за него, конечно, но не так сильно, как теперь.

— Вижу.

Помощник почтальона вышел за ворота. Над вечерним садом пролетела тихая серая тень — вернулся Кусь.

Что там, в посылке? Кто ее прислал?

— Я тебя очень люблю, Лин, — произнес Уве. Он точно так же сказал это, когда Аделин нашла его в лесу — заблудившегося, исцарапанного, несчастного. За ним шли собаки и охотники, и он, уже став человеком, сидел на поваленном дереве, нервно грыз ноготь на большом пальце и раскачивался взад-вперед. Аделин обняла его, захлебываясь слезами — сил хватило лишь на то, чтобы укутать себя и брата заклинанием невидимости. Так они и сидели рядом, и мимо шли охотники из Итмана и Инегена, и собаки фыркали и рычали…

— Я тоже тебя люблю, — сказала Аделин и обернулась. Уве смотрел на нее с горечью и надеждой — усталый молодой человек, который утратил слишком много. Он ведь любил Адайн — но скорбеть о ней мог лишь Дасти. Это было его законное право — в отличие от Уве.

Аделин боялась думать, что творится у брата в душе, когда он остается один, что он пытается заглушить, когда уходит в поля за поселком и сидит в траве, запрокинув голову к небу и сдерживая вой.

— Ты ходил на кладбище? — спросила она.

Уве кивнул. Он ведь и правда может пойти туда только ночью, когда никто не увидит. Аделин понимающе качнула головой.

— Что ж, ходи, — сказала она. — Но, пожалуйста, говори мне, куда идешь и когда вернешься. Я не настаиваю, чтобы с тобой шел кто-то из слуг, но хотя бы говори, что уходишь. Это очень важно, Уве, потому что…

Она не договорила. Махнула рукой. Что говорить, Уве и без того понимал, что это важно.

— И останься дома, если почувствуешь себя плохо, — попросила Аделин, понимая, насколько глупой и слабой она сейчас выглядит. Уве кивнул и, поднявшись, обнял ее — в этом порывистом движении было столько благодарности и тепла, столько понимания и скрытой надежды, что Аделин едва не расплакалась.

На подоконнике заорал Кусь, который уже устал ждать, когда же наконец бессовестные людишки ему откроют. Когда птицу впустили, то Уве поинтересовался:

— Что тебе прислали?

— Не знаю, — ответила Аделин. Коробка была завернута в несколько слоев бумаги — разорвав их, она с искренним удивлением увидела пакет из ювелирного магазина.

— Драгоценности? — нахмурился Уве. — Кажется, я знаю, чьи тут уши торчат.

Про уши было сказано так, словно Уве готов был обернуться волком и броситься на их владельца. Из уголка пакета торчала записка на бланке с гербом полиции: Аделин развернула ее и прочла:

«Аделин!

Спасибо вам за все, что сделали для меня сегодня. За такие дела, разумеется, положена премия, но я не ваш начальник, а вы не моя подчиненная. Так что пусть это будет подарок. Завтра, как я слышал, будет бал, так что думаю, он вам пригодится.

Пишу глупости, конечно. Раньше никому не отправлял подарков, если не считать коллег и друзей семьи, но там другое дело. Одним словом, надеюсь, что он вам придется по душе.

С уважением,

Бастиан Беренгет.

К слову: это вас ни к чему не обяжет. Это просто подарок. Увидел их и сразу подумал, что они вам понравятся».

Аделин отложила записку и открыла пакет. На крышке бархатного футляра красовался герб ювелирного магазина, и Аделин почувствовала, как немеют ноги. Это действительно подарок, но как? Почему?

Она щелкнула крышкой и увидела три бриллиантовые звезды в волосы. Камни чистейшей воды поймали свет и рассыпали во все стороны темно-синие холодные брызги — но в самой глубине этого холода было тепло.

Королевский подарок. Просто королевский.

Уве присвистнул, и Аделин недовольно обернулась к нему.

— Что?

— Ничего, — ответил брат, поспешив придать себе самый невозмутимый вид. — Так, хотел узнать, что этот господин попросит взамен. Кто будет дарить такие вещи тем, кого знает без году неделя?

Аделин осторожно вынула одну из звезд. Нет, конечно, она не может принять драгоценности — она, в конце концов, не сделала ничего такого, чтобы ее одаривали бриллиантами. Ладно еще коробка пирожных, но бриллианты? Возможно, инквизитор просто привык так себя вести — после таких подношений любая девушка упадет в его объятия и не заметит никаких шрамов.

Неужели он ждал именно этого? И завтра после праздника предложит Аделин расплатиться? Потому что иначе зачем ему дарить ей эти звезды, которые сейчас согревают пальцы глубоким теплом, которое достигает, кажется, самого дна души.

— Возьмешь их? — поинтересовался Уве. Аделин равнодушно убрала звезду в бархатное гнездышко, и на мгновение ей показалось, будто магический блеск бриллиантов обиженно померк, словно камни ощутили ее чувства.

«Конечно, нет», — сердито подумала она и тотчас же спросила себя: почему, собственно, нет?

Ответа не нашлось. Заколки понравились Аделин, даже очень — она давно не покупала себе украшений. Но взять их от Бастиана?

А как не взять? Она ведьма — а на ведьму и ее сумасшедшего брата можно повесить все шесть убийств одним непринужденным движением руки. Аделин напомнила себе, что она не в том положении, чтобы обольщаться.

Бывают подарки, которые надо брать — потому что злость дарителя может выйти боком.

— Да, — ответила Аделин и быстро добавила: — Не хочу его злить лишний раз. Он кажется хорошим человеком, но… Сам понимаешь, ему еще рано доверять. Я его не знаю и могу обмануться.

Уве понимающе кивнул, но больше ничего не сказал. Он редко спорил с Аделин — особенно если чувствовал ее правоту.

«Что если я просто ему понравилась, этому Бастиану Беренгету? — подумала Аделин с неожиданным ужасом, обнявшим ее ледяными липкими руками. — Что, если он пытается ухаживать за мной? Дарит дорогие подарки, которые я не смогу не принять, потом пригласит куда-нибудь или просто придет в гости…»

На мгновение Аделин показалось, что она никогда больше не сможет сделать вдох. Бриллианты из обжигающих сделались ледяными.

Кусь на подоконнике распушился и заорал.