Глава 4. Бал

Бастиан не любил праздники в опасные и трудные времена — хотя бы потому, что на охрану и контроль этих праздников уходило много сил. Однажды его поставили в оцепление во время чумного бунта в столице, и воспоминания об этом остались пренеприятнейшие. Ну вот прикипело нескольким молодым дворянам с помпой отметить день рождения одного из них…

Но дом Герберта Шо, родителя отважной Золли, был украшен так пышно и ярко, оркестр играл так весело, а еда на столах была такой богатой и разнообразной, что Бастиан несколько расслабился и отвлекся. Господин Арно выставил полицейский дозор, щедро вооруженный артефактами, которые окутывали дом защитной магией, так что можно было попытаться отдохнуть. В конце концов, иногда можно позволить себе отдых, постоянное напряжение может выйти боком. Отец всегда так говорил.

За два дня у Бастиана было слишком много приключений. Он прошел по бальному залу, прикидывая план дома, входы и выходы, взял с подноса официанта бокал дорогого шипучего и с удовольствием убедился в том, что гости по-прежнему смотрят на него с удивленным испугом.

Он отпил шипучего и отошел к окну: отсюда были видны офицеры оцепления. Слуги вынесли им бумажные тарелочки с едой, и стражи порядка с удовольствием закусывали бараньими ребрышками. Вместо вина им, разумеется, подали большие кружки с кофе. Бастиану подумалось, что это, должно быть, правильно — взять и устроить веселье. Показать мерзавцу, что его не боятся.

Вот появился Дасти — одетый со столичным блеском, он выглядел чужим. Слишком яркий, слишком нездешний, слишком другой. Его появление вызвало восторг у дам и девиц: Дасти теперь не был помолвлен, так что на него можно было объявлять охоту.

Его невеста трагически погибла совсем недавно? Какие пустяки!

Аделин вошла в зал через несколько минут, и Бастиану вдруг показалось, что воздух прошил солнечный луч, широкий и ясный. В прическе сверкали бриллиантовые звезды, платье цвета темной ванили с красным отблеском падало легкими складками, мягко обрисовывая фигуру, и Бастиан вдруг недовольно подумал, что все смотрят на нее — кому-то она даже нравится.

Вот пусть бы она смотрела только на него. И сияла только для него, а не для кого-то еще. Не для этого долговязого дурачка, например, который даже рот открыл от удивления и восторга.

Бастиану захотелось улыбнуться. Ему казалось, будто в нем натянулась тонкая металлическая нить, и чьи-то пальцы танцуют по ней так, что он слышит музыку.

Аделин проплыла по залу: с кем-то поздоровалась, кому-то ответила легким поклоном, расцеловалась с какими-то девушками. Она держалась не как юная леди, а как дама, хозяйка своего дома. Бастиан с сожалением подумал, что может только смотреть на нее, не больше. Она надела его подарок, но они не стали ближе друг к другу.

«Тебе хотелось бы ближе? — спросил он себя. — Любить ее, быть с ней?»

На мгновение Бастиану сделалось тоскливо. Сейчас, среди людей, музыки, вина и смеха, он вдруг отчетливо ощутил, чего был лишен все это время, чего его лишило уродливое лицо — и тоска окутала его, как саван.

Можно ведь было разгладить эти шрамы — стереть, а не носить, как ордена. Но он понимал правоту отца и принимал ее. Каким бы он ни стал, для мира и света все равно останется Уродливым Бастианом. О его увечье всегда станут вспоминать перед тем, как заметить красоту. Так пусть ее тогда и не будет.

Потом Аделин подошла к нему — легкая, светлая, наполненная той магией, что живет в любой красивой девушке. Бастиан улыбнулся, заметив, что надо опомниться. В конце концов, душевные бури никого еще не довели до добра.

Он умел укрощать их и делал это очень хорошо. Да, Аделин Декар привлекательная девушка. Красавица. Ну и что?

Это ничего не меняло. Да и мало ли на свете привлекательных девушек?

— Спасибо за звезды, Бастиан, — улыбка Аделин была спокойной и ясной, но Бастиан чувствовал за ней холод и непонимание. — Не знаю только, чем я их заслужила.

— Они вам идут, — заметил Бастиан и вдруг в очередной раз подумал, что не умеет вести светские беседы. Делать общее дело — это одно, но вот быть непринужденным и светским с очаровательной леди — это совсем другое, и тут он, к сожалению, не был мастером. Отец это умел, а Бастиан так и не научился.

— Я их верну вам после вечера, — сказала Аделин. Да, она приняла решение и не хотела, чтобы с ней спорили.

Бастиан улыбнулся. Поставил опустевший бокал на подоконник.

— Вчера вы меня в определенном смысле спасли, — ответил он, вдруг подумав, что с Аделин станется вынуть звезды из прически прямо сейчас. — Не оставили валяться в чистом поле. Потом помогли с Зорким сердцем. И напиток ваш оказался волшебным. Три случая, три звезды. Так что считайте это даром моей искренней благодарности и признательности.

Взгляд Аделин сделался холодным и колким. «Ведьма, — подумал Бастиан. — Она всегда будет относиться ко мне с опаской. Не потому, что я урод. Потому, что я инквизитор и сын своего отца. Гонитель таких, как она, и сын гонителя».

— Что ж, хорошо, — ответила Аделин, и ее губы дрогнули в улыбке. — Как идет расследование?

Бастиан покачал головой.

— Весь день лазали по экипажам Инегена с господином Арно и офицером Бруни, — сообщил он. — Пробовали найти хоть какие-то зацепки с одним из моих артефактов.

— Я так понимаю, что не нашли, — вздохнула Аделин. Бастиан невольно заметил, какими взглядами их одарили проходящие кумушки. Теперь наверняка начнутся разговоры о том, что местная ведьма пытается окрутить заезжего инквизитора.

А зачем ей это надо? Разумеется, чтобы прикрыть свои темные делишки, ослепив его красотой и страстью.

Оркестр на балконе, который до этого взял небольшую паузу, вернулся к инструментам, и дирижер вскинул палочку. Бастиан не смог сдержать улыбки, глядя, как трепещут девицы на выданье, глядя на молодых людей, которые держались с гордым и нарочито спокойным видом. Конечно, были и те девушки, которые смотрели равнодушно и даже со скукой — целых две. Дурнушки, которых никто не пригласил бы танцевать — они держались очень независимо, всем своим видом показывая, что танцы им не нужны. Есть занятия и поинтереснее — но сердца их так и рвались к музыке, танцу, обещанию любви…

Бастиану вдруг подумалось, что Аделин никто не приглашал. Нет в Инегене настолько смелых, чтобы танцевать с могущественной ведьмой.

Смотреть на нее, почти роняя слюни, любоваться ее лицом и нежным силуэтом — одно дело. Но пригласишь такую на танец — наберешь себе столько проблем, что и за месяц не разгрести. Хорошо, если в жабу не превратит от скуки. Должно быть, Аделин держится и одевается, как дама, и поэтому тоже.

Мягко запели скрипки, и молодые люди дружно шагнули к девушкам. Бастиан протянул Аделин руку и с легким поклоном произнес:

— Миледи, вы позволите пригласить вас?

Аделин посмотрела на него со страхом и непониманием, и Бастиан убедился в том, что раньше с ней в самом деле не танцевали. Не находилось таких отважных.

Может, она не умеет танцевать? Хотя как нет, умеет, этому всех учат. У Бастиана тоже был учитель, несмотря на то, что однажды он расплакался, убежал с урока и сказал отцу, что не будет учиться — ни одна девушка никогда не согласится с ним танцевать, ни одна!

Отец только отмахнулся от него — в первый и единственный раз. И Бастиан продолжил занятия: видимо, для того, чтобы Аделин сейчас оторопело смотрела на его руку и не двигалась с места.

— Миледи? — улыбнулся Бастиан. Аделин шагнула к нему так, словно ее тянули на веревочке, и послушно опустила правую руку на его плечо.

Музыка упала на них, как апрельский дождь. Ганьян — самый легкий танец, знай себе кружись, имея хотя бы элементарное чувство ритма. Аделин казалась невесомой, от нее веяло теплом и страхом, и Бастиан, скользя с ней по паркету, думал, что готов так кружиться всегда. На какое-то время все отодвинулось в сторону, сделалось незначительным и маленьким.

Была лишь эта девушка в его руках, было тепло ее кожи и призрачный запах духов, были глаза, которые смотрели на него с надеждой.

И было то, что вдруг нахлынуло и соединило их — что-то, настолько похожее на счастье, что впервые за многие годы Бастиану захотелось обмануться. Поверить, что счастье возможно и для него тоже, что это счастье не нужно покупать или выменивать, что оно просто есть. Даже для такого, как он.

Когда танец закончился, он позволил себе несколько мгновений не выпускать Аделин, чувствуя, как в душе все звенит и звенит натянутая струна. Потом Аделин отстранилась от него и с какой-то растерянной улыбкой промолвила:

— Благодарю вас, милорд.

Бастиан обнаружил, что на них смотрят — и как смотрят! Преобладала, разумеется, зависть: ведьма загребла столичного богача и теперь не выпустит, вот же успела подсуетиться, дрянь такая! Должно быть, навесила заклинаний на бедолагу, пока кружилась в его объятиях! Бастиан улыбнулся и ответил совершенно не по этикету:

— Это я должен вас благодарить, Аделин.

Ему казалось, что ноги гудят. Он подумал, что отец был прав, когда отказался отменять уроки танца.

Больше Бастиан не думал о танцах. С улицы донесся выстрел, потом второй и третий.

***

Когда прогрохотали выстрелы, а зал наполнился испуганными криками и звоном бокалов, выпавших из рук, Аделин внезапно представила палевого волка с рыжим пятном на загривке. Уве в своем зверином обличье всегда вставал перед ее глазами, когда где-то начиналась стрельба. Охотники отгоняли ворон и скворцов над полями, мальчишки стреляли по мишеням, а Аделин казалось, что пальба ведется по ее брату, и пули находят цель, вырывая окровавленные клочья светлой шерсти из волчьих боков.

Потом перед ее внутренним взглядом появлялся Уве — уже человек. Мертвый, окровавленный, смотревший в небо пустыми светлыми глазами. Не вернуть, не защитить, как ни старайся. Поздно. Палевый волк уже бежал в тех краях, где нет ни охотников, ни охоты.

Она бросилась было к окну — посмотреть, убедиться, что это не Уве, что с ним все в порядке! — но Бастиан удержал ее за руку и пророкотал на весь зал:

— Всем отойти от окон!

Его послушались — гости проворно отступили к стене. Никому не хотелось попасть под случайную пулю. Краем уха Аделин слышала нервный перезвон бокалов: один из официантов по-прежнему держал поднос, его руки тряслись, бокалы отплясывали, разливая шипучее. Аделин сама не поняла, как оказалась не в центре зала с Бастианом, а рядом с Золли, которая не знала, что делать: то ли плакать от страха, то ли радоваться — потому что это было пусть опасное, но все же приключение.

Бастиан подошел к окну и через несколько мгновений высунулся наружу и громко спросил:

— Что там? Кто стрелял?

Ему ответил густой бас офицера Бруни — Аделин не разобрала слов.

— Что там? Что? — пробежал по залу шепоток, но люди вздохнули с облегчением — Бастиан держался спокойно, так, словно опасность миновала.

С Уве все в порядке, напомнила себе Аделин, он обещал, что останется дома, а на кладбище и в церковь пойдет ранним утром со слугами. На мгновение ей стало так легко, что Аделин подумала: еще чуть-чуть, и взлечу. Бастиан обернулся к гостям и отчетливо проговорил:

— Элин Бартез пыталась покинуть праздник и сесть в экипаж.

Все дружно ахнули, стали оглядываться по сторонам в поисках девушки. Госпожа Бартез дотронулась до виска и со стоном:

— Элин, дитя мое! — рухнула в обморок на руки супруга, едва успевшего ее подхватить.

Аделин растерянно переводила взгляд с Бастиана на госпожу Бартез, которую пытались привести в чувство. Ведь Элин несколько минут назад была здесь, Аделин видела, как она уплетает пирожные за обе щеки, стоя так, чтобы маменька не видела. И вот пальба, крики — ей казалось, что она читает авантюрный роман.

Все произошло неожиданно, как во сне.

— Что с ней? — воскликнула Золли. Бастиан лишь махнул рукой: значит, пустяки. Все обошлось, беды не случилось. Аделин стало легче дышать.

— Жива, ее ведут сюда, — ответил он. — Все в порядке.

Он был бледен до синевы. Потемневшие шрамы на лбу казались нарисованными — каким-то нелепым гримом, непонятно зачем нанесенным. Аделин внезапно поймала себя на мысли о том, что хочет подойти к нему. Дотронуться до изуродованной щеки, пообещать, что все будет хорошо.

Господи Боже, разве она могла что-то обещать!

Через несколько минут в бальный зал ввели плачущую Элин, маленькую рыжеволосую толстушку. Матушка сразу же пришла в себя, бросилась к дочери и отвесила ей такую пощечину, что отдалось по всему дому. Бедная Элин едва смогла удержаться на ногах.

— Да как ты смела, дрянь! — прокричала госпожа Бартез. — Как ты смела куда-то идти и к кому-то садиться! Ты совсем рехнулась! Позор своих родителей, позор семьи! Бессовестная, бесстыжая!

Элин зарыдала еще горше, уткнувшись лицом в ладони и сгорая от стыда. Аделин хмуро подумала, что это соответствует общему духу: не радоваться, что жертва вырвалась из когтей хищника, а обвинять ее в том, что она вообще в них попала.

— Я не знаю… — всхлипнула она. — Это как-то само…

Бастиан отстранил госпожу Бартез и склонился над Элин, крепко сжав ее за плечи. В зале воцарилась благоговейная тишина, а над головой девушки медленно поплыли золотые пылинки — остаточная магия, причем довольно сильная. Бастиан понимающе кивнул, выпрямился и, выпустив плечи Элин, произнес:

— Это магия. Девушку очаровали, она вышла из дома против воли. Не браните ее, госпожа Бартез, она не понимала, что делает.

— Если бы не полиция… — папаша Бартез впервые посмотрел в сторону офицеров с благодарностью. Да, не стой офицер Бруни на страже, Элин уже увезли бы из-под носа у родителей.

Все думали бы, что она вышла с подругами попудрить носик — в такой толпе не сразу сообразишь, кто и где. Никто бы не встревожился, отдавая должное еде, танцам и шипучему — что плохого может случиться на празднике? — а Элин убивали бы в эту минуту. А потом подбросили бы к дому господина Шу — чтобы свет Инегена убедился, насколько беззащитен.

— Вы что-то помните, миледи? — спросил Бастиан. Элин уставилась в его лицо широко распахнутыми голубыми глазами и едва слышно ответила:

— Я… не знаю. Я ела пирожное вон там, и мне вдруг захотелось выйти. Очень сильно захотелось, словно кто-то звал. Таким тихим настойчивым голосом. И я вышла…

— Шла, как во сне, — важно добавил офицер Бруни и кивнул в сторону коллеги: — Мы с Шанти так сидели, что нас с улицы не заметить. И вот она вдруг идет. Одна. Я еще подумал: как так, такие юные барышни в одиночку не ходят. Либо с родителями, либо с подружками. Или няня там еще, служанка. Но не одна, нет. Шанти сразу сказал: дело нечисто.

Офицер Шанти, маленький и лысый уроженец крайнего юга, кивнул и сказал:

— Я сперва испугался, что она слепая. Глаза белые, не видит ничего. Тут глядим — батюшки мои, у ворот экипаж, дверь открыта, ну и миледи прямо туда и идет, будто это за ней. Бруни ее схватил, я тоже встал — а этот из экипажа в нас выстрелил. Это с нервов, я полагаю. Разозлился, что помешали. Ну и мы в него пальнули, а он прочь.

Аделин невольно обрадовалась. Теперь у них есть подробное описание экипажа, кучера и лошадей, и Бастиан их обязательно найдет!

— Понятно, — кивнул Бастиан и быстрым шагом покинул зал. Полицейские послушно отправились за ним.

Некоторое время тишина в зале нарушалась лишь всхлипываниями Элин, которая только сейчас поняла, какой опасности и каким чудом сумела избежать. Затем хозяин дома вышел вперед и вскинул руку, привлекая внимание:

— Господа! — произнес он. — Предлагаю все-таки продолжить вечер — и выпить за чудесное спасение юной Элин. У нас тут прекрасный стол и полный погреб напитков, так покажем этому мерзавцу, что не боимся его!

И господа согласились.

***

— Вашбродь! Смотрите! Там, внизу! Вон валяется!

Экипаж, который со стрельбой и шумом уезжал от дома Герберта Шу, видело множество свидетелей — оставалось просто идти по улице и опрашивать зевак, которые испуганно стучали по вискам. Показания рознились, конечно: одни утверждали, что кучером был сам Дьявол в кроваво-красном сюртуке и с золотыми рогами на черной голове, а другие наперебой кричали, что Дьявол-то как раз сидел в экипаже, и сюртук у него был синий, а палил он из трехствольной пистоли. А правил экипажем черный дракон с тремя головами, а из зада у него валил дым, погуще, чем из заводской трубы.

— Магия? — предположил господин Арно на бегу. Рассказы о дьявольском экипаже уже раздражали его — он смотрел на свидетелей так, словно они все рехнулись.

— Магия, — кивнул Бастиан. — И очень сильная. Навел на всех морок, причем разный.

Они покинули город, прошли по гребню холма, и Бруни, который шагал впереди, вдруг остановился и замахал руками. Бастиан и полицмейстер подбежали к нему и увидели обломки экипажа. Ни лошадей, ни возницы, ни пассажира — лишь деревянное крошево, из которого сиротливо торчало уцелевшее колесо и обломок скамьи, обитый красной кожей.

— Это он! — воскликнул Бруни. — Точно вам говорю, я на двери царапину приметил. Вон она!

— Дьявольщина, — в сердцах выдохнул господин Арно. — Разбились они, что ли?

Он осмотрелся в поисках следов, оставленных на земле, но широкая тропа была чистой, без малейших улик.

— Если бы разбились, пострадали бы лошади, — сказал Бастиан. — А лошадей нет.

— Дьявольщина, мать ее побери растак, — согласился с начальником Бруни, задумчиво почесывая затылок.

Они спустились с холма, встали рядом с обломками, и Бастиан, глядя на разломанное колесо, подумал: здесь что-то не так, здесь все не так. Он простер руку над деревяшками, и летний вечер на мгновение померк, утратив свою прелесть и цвета, превратившись в дагерротипический снимок в старой газете. Потом над обломками закружилось сверкающее облако искр остаточной магии, и останки кареты растворились в воздухе с легким шипением и треском.

Полицмейстер с шумом выдохнул воздух. Офицер Бруни не сдержал забористого ругательства. Шанти застучал пальцами по виску. А Бастиан запустил обе руки в волосы и, запрокинув голову к небу, долго стоял просто так, не двигаясь.

Струна, которая звенела в нем все это время, лопнула с протяжным стоном.

— Господин Арно, давайте вспомним еще раз, — глухо произнес Бастиан. — Он не прячет тела, а подбрасывает их. Зачем?

Полицмейстер принялся ходить по траве туда-сюда. Трава не была примята, призрачный экипаж не оставил на ней следов.

— Он хочет, чтобы их нашли как можно быстрее, — сказал господин Арно. — Еще это способ показать нам наше бессилие. Вот, он убил снова, а мы не смогли предотвратить это и не поймали его. Я читал об этом в «Вестнике современного полицейского», там одно время выходил цикл статей о маньяках.

Бастиан кивнул. Он не мог точно сказать, что сейчас чувствует — то ли обиду, то ли злость.

— Да. Бессилие, — произнес он и устало провел ладонями по лицу. — Юную Бартез не собирались убивать. Она не вписывается в его картину, но он взял ее, чтобы посмеяться над нами. Показать, что мы ничего не можем. Мы не остановим его.

Во рту сделалось так горько, что Бастиан сплюнул в траву. Отец когда-то потратил уйму сил, чтобы отучить его плеваться, даже тростью, помнится, пригрозил — помогло, набалдашник там был знатный… Офицер Бруни демонстративно размял пальцы, словно собирался вытрясти из убийцы душу — и да, это впечатляло.

— Он говорит нам: вы окружили дом полицией, вы засунули девушкам маячки, а я приду и все равно заберу то, что мне нужно, и вы меня не поймаете и не удержите, — Бастиану захотелось рассмеяться. — И он был среди гостей, это точно! Ему надо было посмотреть на произведенное впечатление. Убедиться, что мы испуганы и растеряны.

Полицмейстер усмехнулся.

— Похоже, тот лоточник не врал, когда говорил про Дьявола в экипаже, — сказал он. — Почему бы ему не изобразить Дьявола с драконами, раз уж взялся смеяться и запугивать…

Арно устало вздохнул и, махнув рукой, сел прямо в траву.

— Верите ли, никогда у нас такого не было, — признался он. — Тихий спокойный городок, самая большая проблема — турист потерял бумажник с чековой книжкой. Помнишь, Бруни? Орал, что ограбили, и шевелитесь, сволочи, а сам забыл его у шлюх. Хозяйка борделя принесла, с поклоном вернула, благодарила и приглашала еще. То-то жена голосила… И тут вот такое.

Он сокрушенно покачал головой. Бруни потер висок и, обернувшись к Бастиану, спросил:

— Вашбродь, простите, а как вы все это поняли?

Вечер был тихим и каким-то невесомым. Над холмами с веселым цвирканьем пролетела птичка, откуда-то издали донеслось щелканье кнута и томное мычание коров, травы пахли настолько сладко, что голову окутывало хмелем, как после бокала вина. Бастиан подумал, что это невероятно несправедливо: в такой вечер надо гулять в приятной компании красивой девушки, а не разбираться в мотивах серийного убийцы.

Идти бы сейчас по тропинке с Аделин, говорить о тех пустяках, которые разрешает светский этикет, смотреть, как солнечные лучи путаются в ее волосах…

Бастиан сердито осадил себя. Нечего лишний раз раздразнивать нервы.

— Он следит за тем, как ведется расследование, — сказал Бастиан. — Он очень осторожен, здраво оценивает свои силы и никогда бы не полез в дом, оцепленный полицией и артефактами. Вас и Шанти не было видно с дороги, но он знал, что вы там. Видел из окна.

Мало того, что он маг — он еще и редкостная сволочь. Бастиан не знал, с кем легче, с магами или с мерзавцами.

— И он создал морок экипажа и выманил девицу Бартез на улицу, — произнес он. — Потом этот проклятый морок обстрелял полицейских и промчался по Инегену с треском и блеском. Смачно плюнул всем нам в лицо, проще говоря. «Я сделаю, что захочу, и вы даже не помеха на моем пути».

— Почему девица Бартез не вписывается в его картину? — поинтересовался полицмейстер. Он сорвал легкую метелку мятлика, куснул стебель, и Бастиану подумалось, что господин Арно давно никуда не выезжал и не отдыхал.

Какой уж тут отдых, когда в городе убито шесть девушек… Если полицмейстер Инегена так и не найдет преступника, то его запросто уволят — пришлют нового полицмейстера из столицы, вот и весь разговор. Соберите вещи и освободите место для более опытных и старательных. Что тогда будет делать господин Арно? Неужели уйдет на пенсию, будет проводить время с драгоценной Медведихой…

— Если бы вписывалась, у нас уже был бы ее труп, — ответил Бастиан. — Он не отпустил бы ее просто так.

Полицейские понимающе качнули головами.

— Поймаем подонка — буду пить неделю, — признался господин Арно, и Бастиан решил, что тогда составит ему компанию. А ведь убийца бросает вызов столичному следователю. Сперва определил, на что он способен и как себя ведет в столкновении с опасными противниками — а теперь словно задает вопрос: ну, что ты сделаешь сейчас, когда я легко увожу девушку у тебя из-под носа? Ты, такой сильный, смелый и ловкий, покажи, на что ты способен?

Он ведь мог увести и Аделин. Должно быть, просто не рискнул связываться с могущественной ведьмой, пытаясь сковать ее волю. Бастиану казалось, будто он стоит во мраке, и где-то рядом в непроницаемой тьме передвигается огромный паук — плетет белесые нити паутины, и в ней болтаются невидимые девичьи фигурки.

— У этих девушек нет ничего общего, кроме невинности и благородного происхождения, — произнес Бастиан, и Арно кивнул. — Они очень разные, но я уверен: человек такого склада ума, как наш убийца, не выбрал жертв просто так. Если это не сами девушки, то, может, это кто-то за ними? Их семьи, родственники?

Господа полицейские дружно развели руками. Бастиан кивнул — ощущение, что паук смотрит на него и смеется, стало еще сильнее.

А ведь он больше не должен общаться с Аделин. Не подходить, не говорить, не использовать ее способности в работе. Раскланиваться при встрече — вот и все. Потому что их зарождающаяся дружба — Бастиану хотелось надеяться, что это именно дружба, а не что-то большее — подставит девушку под удар.

Паук, который с ним играет, может забрать ее — а потом подбросить Бастиану изувеченный труп.

Он снова провел ладонями по лицу, пытаясь стереть ощущение чужого взгляда. Полицмейстер и офицер спокойно ждали, что решит Бастиан, и это спокойствие понравилось ему. В нем видели не заезжего выскочку, который рвется устанавливать свои порядки, а человека, готового искать правду.

— Все-таки нужен карантин, — сказал Бастиан. — Всех девиц под замок, и артефакт для рассеивания чужой магии на дверь. И пусть папаши орут, сколько захотят. Они меня уже бесят, эти папаши.

Господин Арно вздохнул.

— У нас таких артефактов три на весь Инеген, — признался он. — Я заказывал весной еще один по линии полиции, так в столице орали до трясучки, что нам и так много. Куда вам, дескать, их девать в ваших лесах, медведей отгонять?

— Дорогая штука, — поддакнул офицер Бруни. — Но может, папашки все-таки раскошелятся? Особенно после сегодняшнего… И нам всем спокойнее будет.

Бастиан кивнул и спросил:

— Где находится архив Инегена?

— При библиотеке, — ответил полицмейстер. — А что?

— Буду изучать родословную здешних дворянских семей, — произнес Бастиан и устало рассмеялся. — Должно же быть что-то общее!

***

Аделин вернулась домой на закате.

Нервное веселье, которое охватило ее после приключений в гостях у господина Шу, прокатывалось по телу то лихорадочным жаром, то ознобом — и тогда Аделин брала с подноса бокал шипучего, делала глоток и твердила: все хорошо, все в порядке, Бастиан его найдет. Но хмель не брал ее, не помогал успокоиться, и дурное предчувствие лишь крепло с каждой минутой.

Кусь сел на ее плечо сразу же, как Аделин покинула дом Золли, и ей стало легче. Сычик привычно подержал ее клювом за мочку уха, одарил ненавидящим взглядом слугу, который открыл перед хозяйкой дверь экипажа и угрожающе заахал и распушился: просто так, на всякий случай, чтобы не забывали, кто тут главный.

— Кусенька, как хорошо, что ты здесь, — сказала Аделин, и экипаж двинулся в сторону дома.

Поселок тонул в сиреневых сумерках, окна в домах горели теплым золотом, вдоль улиц мягкими звездами вспыхивали фонари. Откуда-то доносилась негромкая песня, в березовой рощице расхохотался филин, и возница дотронулся до виска. Аделин не сдержала усмешки: ему ли бояться бесовщины, когда он служит ведьме? Ее дом был темным и одиноким, лишь в окне Уве горел свет: брат читал перед сном.

Филин снова захохотал и зарыдал так, что Кусь принялся недовольно приплясывать на плече хозяйки. Над садом пролетела тень, и Аделин услышала:

— Ах ты, вражья тварь!

Ей снова стало холодно: она узнала голос. Гость был незваным, но не впустить его не могли. Странно только, что он предпочел остаться в саду, а не вошел в дом.

Экипаж въехал в ворота и остановился. Аделин спустилась на дорожку, и Кусь начал переминаться с ноги на ногу у нее на плече, словно чувствовал неприятности. От деревьев отделился темный силуэт, и Аделин громко сказала:

— Добрый вечер, господин Гейнсбро! Не надо там прятаться, я вас вижу!

Курт Гейнсбро был сыном бургомистра: сейчас, когда отец уехал в столицу по делам, он стал думать, что город в его руках, и все здесь — его личная вотчина. Когда папенька был дома, сын старался вести себя более-менее прилично, но теперь Аделин вряд ли могла рассчитывать на хорошие манеры и достойное поведение.

— Как братец? — осведомился Курт. — Еще не засадили в клетку?

Аделин почувствовала, как лицо каменеет, наливается тяжестью, а под кожей начинает бродить огонь. «Не отвечать, — подумала она. — Он хочет, чтобы я сопротивлялась. Он именно этого и добивается. Выводит меня, чтобы я на него бросилась».

Она неторопливо пошла в сторону дома, и Курт двинулся рядом, как вторая тень. Что там полагается делать благородной даме, главе своего дома? Пригласить в гости, предложить чаю — одна эта мысль вызывала глухое раздражение. Меньше всего ей хотелось чем-то потчевать этого человека. Кончики пальцев зудели, готовясь выплеснуть защитное заклинание, но Аделин понимала, что не сделает этого. Курт представит ее защиту, как нападение и доведет дело до костра, а любящий отец ему в этом поможет.

Аделин довольно равнодушно относилась к собственной судьбе, понимая, что от людей не стоит ждать ничего хорошего, и все их доброе отношение — лишь до поры, до времени, но что тогда будет с Уве, если ее не станет? Она прекрасно понимала, что следующий костер разведут как раз для ее брата, потому что за него никто не заступится. Силы сдерживающего заклинания иссякнут, он снова будет оборачиваться и лишится разума.

Отец говорил, что судьба пошутила над ними очень жестоко. Если бы Уве оборачивался не в волка, а в медведя, то жил бы спокойной жизнью, не теряя рассудка. Лишь оборотни-волки лишаются разума. Будучи медведем, он скрывал бы, конечно, что в полнолуние становится зверем, но у него все было бы хорошо. Но им не повезло…

— Вы что-то хотели, господин Гейнсбро? — поинтересовалась Аделин с самым любезным видом, поднявшись на пару ступеней, ведущих к дверям. — Я не приглашаю, мы уже не принимаем гостей. Поздно.

— Город гудит, — с довольной ухмылкой сообщил Курт. — Все говорят про дьявольский экипаж. Это ведь твоих рук дело, правда? Кто еще у нас тут с Дьяволом приятельствует?

Ничего другого Аделин не ожидала. Если случается что-то необъяснимое, то в этом обязательно обвинят ведьму. После первого убийства в «Вестнике Инегена» появилась статья, в которой решительно требовали сжечь ведьму из поместья Декар — ведь только она могла совершить подобное злодеяние. Кому бы еще? Вместо имени автора стояло словосочетание «Неравнодушный гражданин», но Аделин прекрасно понимала, кто именно настолько неравнодушен.

Это была ненависть с первого взгляда. Курт ненавидел ее с детства. За то, что незаконнорожденная, но признанная отцом, за то, что ведьма, за то, что ходила в школу с обычными детьми и имела дерзость учиться намного лучше сына бургомистра, за то, что однажды отважилась дать ему пощечину, когда он рискнул зажать ее в школьном коридоре и попытался задрать платье и сунуть руку между ног.

Свет фонаря у дверей лег рыжим пятном на лицо Курта — скуластое, некрасивое, наполненное какой-то злобной решимостью. Прядь темных волос упала на лоб. «Он готов со мной расправиться, — отстраненно подумала Аделин. — Он давно этого ждал».

— Вас сегодня не было на празднике, — Аделин улыбнулась так очаровательно, как только могла. — Может, это дело как раз ваших рук?

— Ах ты… — прошипел Курт сквозь зубы и занес руку для пощечины. Наглая тварь, которая должна была слушать его с низко склоненной головой, осмелилась ответить обвинением на обвинение! Аделин перехватила его запястье, сжала так, как учил отец — боль и вязкое похрустывание костей обычно убеждают в том, что надо думать головой, а не чем-то другим.

— Вы ведь меня совсем не боитесь, господин Гейнсбро? — осведомилась Аделин, продолжая мило улыбаться. Леди всегда остается леди, даже если ее вот-вот убьют, а она сопротивляется. В окне мелькнуло встревоженное лицо Мари, потом выглянул Барт, один из слуг. В руках он держал ружье. «У меня есть свидетели, отлично», — подумала Аделин с какой-то жестокой радостью.

— А ты мне угрожаешь? — осклабился Курт. — Давай, расскажи уже. Ты убила Адайн Сили, потому что у твоего братца ничего с ней не вышло. Сношаться втихомолку это ладно, а вот законный брак ему никто не разрешил, и вы обиделись, да? Почему ты убила остальных? Он тоже пытался к ним подкатить?

Он смотрел на нее ледяным пронизывающим взглядом — тем, за которым следует выстрел. Аделин с усилием опустила его руку, причинив Курту дополнительную боль, разжала пальцы и холодно сказала:

— Убирайтесь, господин Гейнсбро. Завтра я еду в полицию и расскажу о вашем визите и обвинениях. И отправлю письмо вашему отцу обо всем, что случилось — заказное с уведомлением, чтобы вы его не перехватили. Пусть знает, какие речи позволяет себе его благовоспитанный сын.

Бургомистр Гейнсбро был той самой яблоней, от которой яблочки не укатываются далеко, и он, конечно, даже не упрекнул бы драгоценного отпрыска. Нахамил ведьме? Так ей и надо, не о чем волноваться! Однако Курт побледнел и сжал губы.

В следующий миг Аделин упала на ступеньки, сильно ударившись головой. В глазах потемнело, левую щеку окатило жидким огнем, вечерний мир поплыл куда-то в сторону, размазываясь темными пятнами, голове сделалось жарко и мокро. «Пощечина, — подумала Аделин, закусив губу, и попробовала подняться. — Он меня ударил».

Кусь издал громкий и яростный вопль и спикировал на Курта с твердым намерением выцарапать ему глаза. Курт с силой махнул рукой, и растрепанный комочек перьев со стоном улетел в траву. В ту же минуту распахнулась дверь, и на крыльцо выбежала Мари с фонарем в руке и остальные слуги, возглавляемые Бартом.

— А ну! — прокричал Барт. Он страшно боялся — все-таки сын бургомистра! — но ружье в его руках не плясало. — Пошел вон отсюда! Давай, шевелись!

Слуги торопливо помогли Аделин подняться и встали так, чтобы закрыть ее от Курта. Тот снова оскалился и провизжал, срываясь на истерическое шипение:

— В кандалы! Всех вас! Ты видишь, холоп, кто я?

— Сейчас пулю мою увидишь! — звонко пообещал Барт. — Вали отсюда, пока жив! Да пошустрее!

Курт сделал шаг от ступеней — гневное воодушевление стало покидать его, когда он понял, что щит «сына бургомистра» не так уж силен перед возможностью получить пулю в голову. А Барт выстрелил бы: он рос в доме отца Аделин с самого детства и любил Аделин и Уве, как родных брата и сестру.

На земле сверкнула бриллиантовая звезда — вылетела из прически, когда Курт ударил Аделин. Грязно выругавшись, Курт с силой впечатал ее в землю каблуком, развернулся и быстрым шагом пошагал к воротам.

— Вали давай, шустрее! — посоветовал Барт, не опуская ружья. — Сам ты холоп, понял? Я не холоп, я человек семьи, слышал?

Ноги сделались ватными, и Аделин обмякла в руках слуг, сумев лишь прошептать:

— Кусик…

Из дома выбежал Уве, бросился к сестре. Один из слуг кинулся туда, где возился темный комочек перьев, и Мари воскликнула:

— Вот он, миледи, он жив! Ой, миледи, у вас кровь…

И стало совсем темно.

— …да, милорд, уже дали знак, — произнес Барт из темноты. Доктор Холле скоро будет.

— Хорошо. Садитесь, пишите обо всем, что видели. Курт Гейнсбро напал на мою сестру, нанес ей увечье. Барт, потом отвезешь все в город, передашь лично в руки господину Арно. Я начинаю дело о защите чести и достоинства моей сестры. Пусть не думают, что это сойдет им с рук. Я дойду до ее величества, если понадобится.

— Да, милорд, — голос Барта по-прежнему дрожал от возмущения.

Уве говорил так, словно не было ни оборотничества, ни другого недуга. Здоровый и разумный мужчина, глава дома Декар, который заступается за сестру, как и положено брату в такой ситуации. Аделин открыла глаза — над головой медленно плыл потолок ее спальни. Голову наполняла боль, и, вспомнив пернатый комочек, безжизненно улетевший в траву, и звезду, которая хрустнула под каблуком Курта, Аделин едва не захлебнулась от обиды и бессилия.

Она живет — не причиняя никому вреда, не делая ничего плохого. Она просто живет, и все равно будут такие, как Курт Гейнсбро, которые придут и сломают все, что ей дорого. У нее все отнимут и изувечат, и будут считать себя правыми.

— Тихо, тихо! — Уве склонился над ней, Мари проворно подала чашку чая.

— Миледи, не плачьте!

Ей помогли сесть, подложили подушки под спину. К своему удивлению Аделин поняла, что чувствует себя почти хорошо. Да, болела голова и шея, да, ее тошнило, но она знала, что сможет с этим бороться.

— Как там Кусь? — спросила Аделин, приняв из рук Мари чашку. Чай был крепким, ароматным, а горсть приправ, добавленных в кипяток, сделала его еще и целебным. Аделин сделала глоток и подумала, что утром встанет на ноги.

Она попробовала отправить в чай личное заклинание для восстановления сил и не смогла этого сделать. Увы, ведьмы не могут колдовать, если болеют… Особенно, если их перед этим ударили по голове.

— Живой! — подал голос Барт. Он сидел за столом и торопливо писал на большом листе. — Встрепенулся, цапнул меня и был таков.

Аделин невольно вздохнула с облегчением. Какая же сволочь этот Курт! Ударить крошечное беззащитное существо!

А чудовищами назовут ее и брата. И Бастиана с его изуродованным лицом и такой хорошей, неинквизиторской душой. И ничего с этим не поделаешь.

— Голова болит? Сильно? — спросил Уве. Теперь он был главным, теперь он мог заботиться, беречь и защищать, и Аделин невольно улыбнулась.

— Да, но уже легче, — ответила она, чувствуя отвратительную липкость волос на затылке. Аделин подняла руку и дотронулась до головы. Прическа рассыпалась, звезды, подаренные Бастианом, вынули и положили на прикроватный столик. Ссадина пульсировала и ныла.

— Я все написал, миледи, — сказал Барт, и Мари заняла его место и взяла чистый лист. — Будет ему! Пусть не думает, что легко отделается! Это же надо, благородную барышню подкарауливать! Бить!

— Дрянь, слов нет, — согласилась Мари.

Внизу хлопнули двери, и Аделин услышала встревоженный голос доктора Холле.

Дурное предчувствие, которое охватило ее вечером, не уходило, а только крепло.