Глава 5. Ведьма! Ведьма!

— Так где вы его нашли?

Бастиану удалось поспать всего полтора часа: сейчас он сидел в кабинете полицмейстера, пил чашку за чашкой крепчайший кофе и надеялся, что все не так плохо, как выглядит на первый взгляд.

Ясным было одно: это дело предстоит вести именно ему. Если в преступлении замешана ведьма, то работать с ней станет не простая полиция, а инквизиция.

И это было правильно. Он собирался спасти Аделин, а не утопить.

— Там между Итманом и Инегеном есть березовая рощица, — ответил полицмейстер, которого новости выдернули из кровати, из объятий драгоценной Медведихи, и господин Арно выглядел крайне довольным. — Юный Гейнсбро сидел на березе и ухал.

— Ухал, — повторил Бастиан, представляя себе эту увлекательную картину. — Как филин.

— Да! — воскликнул господин Арно. — Врачи осмотрели его — полностью лишился рассудка. А еще вечером все было нормально. Слуги говорят: уходил из дома, как всегда. Кому по зубам, кому в зубы.

— Драчливый, значит? — осведомился Бастиан.

— О, еще какой! — с некоторым привычным возмущением ответил полицмейстер. — Чуть что не по нему, так сразу зуботычина, это если простому сословию.

Бастиан усмехнулся. Он навидался таких молодчиков в столице. Рожденные с золотой ложкой во рту, у знатных и богатых родителей, они считали весь мир своей собственностью, и их наглость не знала ни границ, ни берегов. Устроить гонки на самобеглых экипажах по главному столичному проспекту, передавив дюжину перепуганных прохожих? Легко! Отцы выкупят. Поджечь самый крупный бордель, чтоб шлюхи бежали голыми по всем улицам? Да запросто! Поймать купца, который отказался угощать бесплатно, вымазать в дегте и вывалять в перьях? Пара пустяков!

— А с благородными как? — спросил Бастиан. Господин Арно хмыкнул и покачал головой.

— А с благородными дает волю языку, — ответил он. — Вроде бы без прямых оскорблений, но сами знаете, как это бывает. Иногда лучше в рожу получить, чем всякую дрянь слушать. Его вызывали на дуэли, но там сразу папаша на дыбы становился и обещал: вам жизни не будет, можете паковать свое исподнее и убираться из города. Так что вызовы забирали обратно…

С улицы донеслись чьи-то голоса. Бастиан бросил взгляд в окно — шли какие-то молодые хмельные гуляки, поддерживая друг друга.

— Ура филину! — прокричал один из них, и остальные поддержали с глумливым хохотом:

— Ура филину!

По улице раскатилось уханье на разные голоса. Молодые люди явно не были приятелями бургомистрова сына. Арно молча махнул рукой в сторону окна: вот, уже отмечают. Курт Гейнсбро не пользовался ни уважением, ни любовью горожан.

— Он пошел в Итман, к Аделин Декар, — продолжал полицмейстер, хлопнув ладонью по стопке свежих писем. — Напал на нее, ударил на глазах слуг, сыча ее пнул. Ну сыча-то и я бы пнул, уж очень кусается. Цапнул меня однажды за погон, представляете?

Бастиан откинулся на спинку стула и сделал еще один глоток. Кофе почему-то стал немилосердно горчить.

Картина вырисовывалась простая и примитивная. Сын бургомистра почему-либо поссорился с ведьмой. Она не стала терпеть обиды, как это делали остальные горожане, прочла заклинание, и Курт Гейнсбро лишился рассудка, не успев дойти до дома.

Бастиан готов был поклясться, что Аделин не делала ничего подобного. Но он никогда не убедит в этом бургомистра и горожан.

Во всех неприятностях испокон веков винили ведьм.

— Что ж, — вздохнул Бастиан. — Пойдемте навестим этого филина, посмотрим, о чем он там ухает.

Уханье они услышали еще на ступеньках больницы — тоскливое и угрюмое, оно летело откуда-то из глубины спящего здания. Доктор Холле, который четверть часа назад вернулся из Итмана, выглядел сосредоточенным и суровым. Набросив на плечи халаты, Бастиан и господин Арно пошли за ним на третий этаж.

— Как себя чувствует госпожа Декар? — поинтересовался Бастиан. Доктор одарил его весьма выразительным взглядом, и Бастиан понял, что Холле уверен в невиновности Аделин. Уверен и готов сражаться за свою правоту.

— Сотрясение мозга, — ответил он. — Негодяй дал ей пощечину, она упала, ударилась головой о ступеньку. Крепкий череп! Иначе была бы мертва.

Бастиан подумал, что, пожалуй, все в Инегене вздохнули бы с облегчением. Соседство с ведьмой никого не радует, даже если с этой ведьмой поддерживаются вполне приятельские отношения.

— Она пришла в себя, — продолжал Холле. — Я велел ей оставаться в кровати и ни в коем случае не вставать. Вы понимаете, господин Беренгар, что после сотрясения мозга ни один волшебник не способен колдовать?

Бастиан кивнул. Разумеется, он это понимал. Аделин невиновна, и он не собирался ее обвинять в несчастье Курта Гейнсбро.

— Конечно, — ответил Бастиан. — Осталось убедить в этом бургомистра.

Холле презрительно фыркнул.

Курт Гейнсбро сидел в отдельной палате — устроившись на корточках на койке, он смотрел в окно на стареющую луну и тоскливо ухал. Когда дверь открылась, и вошли гости, Курт спрыгнул с кровати и принялся бегать кругами по палате, размахивая руками, как крыльями, и злобно хохоча.

— Да, очень похоже на филина, — не сдержал усмешки полицмейстер. — Знаете, это, конечно, плохо, так говорить. Но он это заслужил. Так ему и надо.

Доктор посмотрел на него с искренним уважением.

Бастиан прошел в палату, схватил Курта за руку и, дернув к себе, взял его за плечи. Сумасшедший издал болезненный вздох и снова разразился уханьем. Из уголка рта потянулась тонкая ниточка слюны. Бастиан всмотрелся в глаза Курта, в которых теперь не было и тени разума, и удовлетворенно кивнул.

— Да, — сказал он. — Магия. Его свели с ума направленным магическим ударом.

Бастиан разжал руки, и Курт забрался на койку и повернулся к окну, лицом к луне. На его запястье Бастиан увидел пятна синяков — чьи-то пальцы держали сына бургомистра.

Аделин пробовала защищаться? Скорее всего.

— Допрашивать тут некого, как я понимаю? — осведомился господин Арно. Бастиан утвердительно качнул головой.

— Он безумен, — произнес он. — Боюсь, это не исправишь.

— Попробуем, — откликнулся доктор Холле. — У нас есть замечательный врач, Поль Гошар. Он приложит все усилия.

Бастиан обернулся и понял, чего от него ждут доктор и полицмейстер.

— Это не Аделин, — твердо сказал он. — Да, она могущественная ведьма, но такое заклинание ей не под силу, — Бастиан поймал взгляд Холле и добавил: — Тем более с учетом сотрясения мозга. На всякий случай жду от вас, доктор, официальных бумаг по осмотру господина Гейнсбро и госпожи Декар с вашими выводами. И уточните отдельной строкой, что ведьма не может колдовать после такой травмы.

Доктор посмотрел на него с искренним уважением, словно ожидал от Бастиана совсем другого и готовился отстаивать невиновность Аделин с той же решимостью, с которой давеча наставлял на Бастиана пистолет.

Летняя ночь клонилась к рассвету — в тихом воздухе уже чувствовалось движение ветра и жизни. Где-то в садах начали просыпаться птицы, перекатывая в горлышках песни. Полицмейстер зевнул, спрятал руки в карманы и, поежившись, спросил:

— Что думаете, вернуться прикорнуть на часок или еще кофе?

— Давайте прикорнем, — сказал Бастиан. — Нам нужны силы.

Он чувствовал, что спокойный сон придет к ним еще не скоро.

***

— На костер! Немедленно на костер! Эта мразь должна сгореть!

Бургомистр, который спешно вернулся в Инеген после телеграммы, рвал и метал. Лежа на металлической лавке в подвальной камере, Аделин слышала его вопли из кабинета полицмейстера на первом этаже и представляла, как он брызжет слюной во все стороны.

Отец и сын Гейнсбро жили в полной уверенности, что им все дозволено. Папе можно разорять и вышвыривать из города тех, кто рискнет сказать слово поперек. Сыну можно бить женщин, которые ему не нравятся. Делай все, что хочешь, никто не осмелится встать у тебя на пути.

А теперь кто-то встал. И Курт ухает филином, не успев дойти до дома.

Конечно, в ее виновность никто не поверил. Пусть ее боялись, но Аделин все-таки имела репутацию достойной женщины и законопослушной ведьмы, к тому же, у нее были показания свидетелей и заключение врача. Все горожане, узнавшие о том, кто именно так громко ухает в больнице, считали, что Курт Гейнсбро получил по заслугам, что он давно нарывался, и за такое надо не карать, а награждать.

Ведьма воспитала, раз папаша не воспитывал.

Но его отец, разумеется, придерживался совсем другого мнения, и господин Арно был вынужден приехать к дому Декар и предъявить Аделин ордер на ее арест, спешно выписанный лично бургомистром. Буквы тряслись, словно написанные пьяной рукой — глава города не помнил себя от гнева. Полицмейстер выглядел так, словно был вынужден переступать и через себя, и через свои чувства, и через все принципы, которым служил много лет.

— Доктор Холле пообещал, что лично присмотрит за Уве, — сказал он так, словно это могло что-то исправить. Аделин смогла лишь кивнуть.

Она ведь всегда знала, что будет именно так. Однажды ее обвинят в том, чего она не совершала, и господин Арно приедет, чтобы забрать в тюрьму ту, которую хотел бы видеть женой младшего сына. И ничего уже не поможет — просто потому, что ее хотят уничтожить.

Аделин позволили собрать необходимые вещи и одеться в простую и удобную одежду, и она невольно обрадовалась тому, что ее не волокут из родного дома в нижней рубашке, как волокли всех ведьм на протяжении всей человеческой истории. Уве, который выглядел сосредоточенным и серьезным, проводил ее до полицейского экипажа, и там его лицо нервно дрогнуло — так, будто ребенок устал быть взрослым и позволил себе на мгновение по-настоящему испугаться за сестру и свое будущее.

— Все будет хорошо, Лин, — произнес он с надеждой. — Я не покину дома без Барта, обещаю. И вообще… — Уве посмотрел на полицмейстера и сказал: — Я уверен, что это какое-то недоразумение. Все должно разрешиться, полиция разберется, что ты ни в чем не виновата.

Господин Арно лишь кивнул, избегая смотреть на Уве, и экипаж поехал в город. Аделин сидела на скамье рядом с ним, гордо выпрямив спину и вскинув подбородок, и со стороны казалось, что они едут на прогулку, вот только полицмейстер не знает, куда себя деть от стыда.

Держаться спокойно и гордо и не сдаваться, вот все, что Аделин могла делать — достоинство было единственным, чего у нее еще не успели отобрать.

Самообладание окончательно покинуло ее, когда Аделин вошла в камеру в сопровождении офицера Бруни, который держался хмуро и виновато, словно это из-за него ее сюда и привезли. Аделин почти без чувств опустилась на лавку, спешно застеленную чистой простыней, и уткнулась лицом в ладони, пытаясь хоть как-то закрыться от несправедливости. Еще вчера она способна была окружить себя непроницаемой завесой: все видели бы девушку, которая спокойно сидит на лавке — а Аделин за этим мороком могла бы кричать, рыдать в голос, бить кулаком в стену, выплескивая боль и горе.

Ей стало бы легче, обязательно. Но теперь она не могла ничего сделать. Удар Курта Гейнсбро отнял у нее магию.

— Совести у людей нет, — сообщил Бруни таким тоном, что было ясно: он тоже на стороне Аделин, уверен в ее невиновности, и его не переубедить никакими доводами обвинения. — Вы не плачьте, барышня, господин следователь говорит, что вы тут не при чем. И вся полиция за вас, и люди в городе тоже. Может, уже вечером домой поедете.

Аделин шмыгнула носом, пытаясь сдержать слезы. Сколько раз она лежала ночью без сна, представляя, что однажды ее обвинят в том, чего она не совершала — такова судьба любой ведьмы. Ее не избежать, как ты ни старайся и что ты ни делай. Вот все и свершилось.

— Он правда ухает, как филин? — глухо спросила Аделин. Бруни ухмыльнулся, словно всецело одобрял расправу над Куртом, кто бы ее ни совершил.

— Еще и летает, ну то есть, бегает и руками машет, и гадит, простите за выражение, не в горшок, а где попало, — сообщил он. — Так ему и надо! Весь город радуется, вот честно вам говорю, — Бруни сделал паузу и чуть ли не смущенно добавил: — Вы, миледи, если перекусить захотите или там винца, или чего бы еще, да там хоть поговорить захотите, то зовите меня или Шанти, запросто. Все принесем, все сделаем.

Когда он вышел из камеры, сокрушенно качая головой, Аделин поняла, что настолько устала, что не может даже плакать. Глаза были сухими, голова — тяжелой и горячей. Она свернулась калачиком на лавке — когда лежишь, не так сильно болит затылок — и подумала, что за Уве присмотрят, это самое главное. А вот что будет потом, когда ее сожгут…

Почему-то Аделин не сомневалась в том, что все кончено. Как будто для ведьмы возможны другие варианты! Бастиан на ее стороне, полиция тоже, но бургомистр обязательно захочет с ней расквитаться и лично подпишет смертный приговор.

Может, он уже и подписал его. И сейчас едет в участок с бумагами. Ведьма была язвой на Инегене и окрестностях, вот и пришло время эту язву выжечь каленым железом.

Да и зачем Бастиану ссориться со здешней властью, пусть он и уверен в невиновности Аделин? Ради ведьмы? Он ведь не сошел с ума. Аделин ему никто. Просто девушка, с которой свела судьба, а ради такой не пойдут наперекор бургомистру. Бастиан завершит расследование, уедет отсюда и обо всем забудет. Пройдет полгода, и он не вспомнит ни лица Аделин, ни ее имени.

Да, Аделин ему понравилась — вчера на балу это заметил бы и слепой. Но он выбросит ее из головы сразу же после казни. Аделин хотелось верить, что это все-таки не так — но она не могла. Сейчас в ней говорило глубинное, природное чутье всех ведьм, которые вот так же ждали собственную казнь и понимали, что надеяться не на кого.

Все ведьмы встречают свой конец в одиночестве. Так было и так будет всегда.

— Где эта тварь? — раздалось на лестнице.

Бургомистр — низкорослый, весь какой-то дерганый, как поломанная марионетка — влетел в коридор перед камерой. Полицмейстер шел за ним с таким видом, словно присутствие главы города вызывало у него приступ острой зубной боли. Последним в коридор перед камерой вбежал какой-то мелкий чиновник, в руке которого Аделин заметила пузырек с нюхательной солью.

— Лежит! — рявкнул бургомистр и ударил по решетке так, что отдалось до чердака. — Развалилась! Ты за все ответишь, гадина! За все! Слышишь меня, ты, мразь!

Аделин отстраненно подумала, что если бы не очень дальнее родство с королевской фамилией, то такой припадочный ни за что не просидел бы в кресле бургомистра так долго. Ну да вот он, хозяин здешних лесов и полей, беснуется. И никто ему не скажет, что он, мягко говоря, ведет себя не так, как подобает джентльмену.

— Я его не трогала, — лениво ответила Аделин и перевернулась на другой бок, спиной к камере. — Это он меня ударил. Почитайте отчеты доктора Холле. Послушайте свидетелей. Вы не заткнете рты всем.

Решетка загрохотала — видно, Гейнсбро-старший теперь тряс ее обеими руками. Если бы он мог дотянуться до Аделин, то, вполне возможно, надавал бы ей пинков, настолько его разъярило равнодушное спокойствие ведьмы, однако тюремную решетку было не своротить просто так. Полицмейстер молчал, не сводя взгляда с хозяина города: такой концерт не каждый день увидишь.

— Шлюха! — заорал бургомистр так, что на улице услышали. — Я подотрусь его отчетами! Тебе конец, тварь! Я тебя сожгу, слышишь? Сожгу!

Аделин невольно обрадовалась тому спокойствию, которое неожиданно окутало ее. Пусть этот маленький человечек орет и поливает ее грязной руганью, пусть он уверен в своей правоте — это уже не важно. Не имеет значения.

Она вспомнила старую книгу с легендами народов Дальнего Восхода и фразу, которая еще в детстве врезалась в память: благородный дух всегда проходит свой путь до конца — в этом и заключается торжество правды и посрамление зла и тьмы. Аделин прекрасно знала, что правды ведьмам не полагается, что приговор ей уже вынесен, и теперь хотела лишь одного.

Пусть палачи не увидят ее слез. Пусть палачи не услышат ее мольбу. Пусть у нее хватит сил.

Она не доставит им такого удовольствия.

***

— Госпожа Декар невиновна. И вы это понимаете.

Обстановка в кабинете бургомистра была слишком пышной и слишком давящей. Конечно, на жителей Инегена производила впечатление и дорогая мебель из южного темного дерева, и портреты их величеств на стенах, и флаги города и страны, но Бастиану было трудно дышать. Хотелось выйти на свежий воздух как можно скорее.

Бургомистр откинулся на спинку кресла, и Бастиан подумал, что Гейнсбро-старший уже успел взять себя в руки и теперь действовал с холодной рассудочностью. Он хотел отомстить за безумие сына и был готов пойти на все, чтобы отправить Аделин на костер.

Конечно, это не превратит филина обратно в Курта Гейнсбро — но бургомистр хотя бы обретет спокойствие духа. Повезет сына в столицу, к тамошним знатокам магии и артефакторики — может, после их работы Курт начнет хотя бы снимать штаны перед тем, как справить нужду.

— Мой сын лишился разума по ее вине, — с ледяным спокойствием произнес бургомистр. Он говорил так, словно уже продумывал ту речь, которую скажет перед казнью, выступив перед горожанами. — Да, признаю, Курт очень вспыльчив: его нетрудно вывести из себя. Но он мог ударить женщину только в том случае, если она вышла из границ достойного поведения. Усмирить взбесившееся животное можно только палкой.

Бастиану захотелось рассмеяться в голос. Разумеется, виноват тот, у кого голова разбита о ступеньку. Ни в коем случае не драгоценный сыночек.

— Ведьма разъярилась, — продолжал Гейнсбро-старший. Теперь Бастиан отчетливо слышал, как бургомистр диктует ему правильные выводы: он не раз видел такую манеру общения у крупных чиновников. Дескать, слушай и запоминай, что тебе говорят умные люди, потом скажешь слово в слово, и без отсебятины. — Я давно говорил, что ее нужно изгнать из города вместе с братцем. Покойный Декар был достойным господином, в отличие от своих детей.

«Да неужели, — мысленно усмехнулся Бастиан. — Так ты и изгонишь из города благородную барышню с миллионом карун на счету. Тут нужно действовать тоньше, потому что барышня — ведьма и однажды обязательно сделает что-то противозаконное. И тогда ты с чистой совестью отправишь ее сперва в тюрьму, а потом на костер. А там назначишь себя опекуном ее брата и наложишь лапу на денежки. Что потом будет с Уве Декаром — ясно, что ничего хорошего. Он ненадолго переживет сестру».

— Она отомстила Курту, — бургомистр поворошил пальцем бумаги на столе; в одной из них Бастиан узнал свой отчет, — своей поганой магией. Долго же продержалась, но гнилое нутро никогда не спрячешь до конца. Вы сами пишете, что это была именно магия. Вот: «…безумие наслано направленным магическим ударом».

Бастиан прикрыл глаза. Сквозь усталость, горечь и тоскливое бессилие стало пробиваться далекое понимание — он чувствовал, что надо сделать.

Отец бы это одобрил. Он вообще любил нестандартные решения сложных задач. А это было как раз таким.

— Да, но я не пишу о том, что удар направила госпожа Декар, — произнес Бастиан тем тоном, которым обычно общался начальник инквизиционного департамента. Собеседник, как правило, начинал испытывать горячее стремление вытянуться во фрунт и внимать каждому слову. — Из-за сотрясения мозга она до сих пор не может колдовать и не сможет еще несколько дней. Это говорю я, и подтверждает доктор Холле.

Но Гейнсбро-старший лишь отмахнулся.

— Доктор Холле старый друг ее семьи. Конечно, он скажет все, чтобы выгородить ведьму. К тому же, он изрядно подогрет ее деньгами. Насколько я знаю, она щедро платит, когда требуется.

Бастиан тонко улыбнулся.

— Вы и сами понимаете, что это ложь, — сказал он и добавил с той улыбкой, которую можно было назвать обаятельной: — Вы хотите отправить на костер невиновную, прекрасно осознавая, что к несчастью вашего сына она не имеет никакого отношения. Я правильно вас понимаю, господин Гейнсбро?

Маленькие серые глаза бургомистра сощурились.

— Если я правильно помню, то ваш отец — бывший министр Беренгет. Который начинал как охотник на ведьм, — процедил он. — Тот, кто собственноручно уничтожил десятки таких, как эта Декар, — Гейнсбро-старший презрительно ухмыльнулся и добавил: — Он в гробу переворачивается от того, что его сын заступается за ведьму.

Первым порывом Бастиана было подняться и впечатать бургомистра блеклой физиономией в стол — так, чтобы все бумажки и книжки залило кровью, чтобы эта мразь с тусклым лицом больше никогда не осмелилась марать имя его отца своим языком. На мгновение он даже ощутил металлический запах крови — и сразу же опомнился. Именно этого Гейнсбро и добивался. Он сожжет Аделин, а потом отправится к своим венценосным родственникам, и Бастиана как минимум отстранят от дела.

Он вздохнул и совершенно спокойно сказал:

— Мой отец никогда не преступал закона. И не притягивал закон для сведения личных счетов с невинными. Инквизиция в моем лице не визирует смертный приговор для Аделин Декар. Это все, что я могу вам сообщить, господин Гейнсбро.

Некоторое время бургомистр пристально рассматривал его — так пристально, что шрамы Бастиана стали ныть. Он словно размышлял, как этот урод смеет сопротивляться, когда должен просто кивнуть и отправиться выполнять.

— В исключительных случаях визировать приговор можно и без инквизиции, — с улыбкой сообщил Гейнсбро-старший. — А безумие моего сына как раз является таким случаем, и ее величество, я уверен, с этим согласится. Таков закон, господин Беренгет. Вы ведь не спорите с законом? Вы ведь служите закону, я правильно понимаю?

Бастиан прикрыл глаза. Ему вдруг показалось, что по стене скользнула знакомая тень, а в ушах прозвучал знакомый голос:

«Все правильно, сын. Делай так, как решил».

Бастиан усмехнулся и ответил:

— Разумеется, нет. Когда вы решили устроить казнь?

Бургомистр для вида поворошил бумажный календарь на столе и сообщил:

— Завтра утром. Сегодня об этом напишут в газете.

Вот ведь невтерпеж! Бастиан кивнул и подумал, что надо как можно скорее отправить кого-то в поместье Декар: любой ценой удержать Уве в доме и не дать ему газету. Глубокое потрясение способно снять те узы, которыми Аделин опутала брата, и тогда Уве может обернуться волком, хоть сейчас и не полнолуние.

Только оборотня тут и не хватает для полного счастья.

Выйдя на улицу, он какое-то время стоял на мостовой, собираясь с мыслями. Возможно, убийца дев, который подставил Аделин, сейчас смотрел на него, пытаясь понять, что именно планирует уродливый столичный инквизитор. Ну нет, это будет сюрприз для всех — особенно потому, что Бастиан не спорит с законом и действует исключительно по закону.

А ведь какая силища… Околдовать юную Элин Бартез, создать морок призрачного экипажа, который продержался почти час, и в тот же день выбить мозги Курту Гейнсбро! Бастиану подумалось, что этот случай войдет в учебники.

Он устало пошел в сторону полицейского участка — по закону именно инквизитор, который вел дело, должен донести до ведьмы сообщение о казни.

Полицмейстер и офицер Бруни стояли в дверях: то ли пришли, то ли собирались куда-то пойти, и оба уставились на Бастиана с одинаковыми лицами.

— Не могу вас обрадовать, — сообщил Бастиан, и Бруни сжал зубы. — Бургомистр подписал личный указ о костре для госпожи Декар. Я не смог его переубедить.

Несколько мгновений стражи порядка молчали, а потом Бруни пророкотал:

— Сука ж такая, а! — и было видно, что он готов пойти и настучать бургомистру по физиономии.

— Дьявольщина… — сокрушенно произнес господин Арно, осторожно придержав Бруни за руку. — То есть, все? Костер? Когда?

— Завтра утром, — угрюмо ответил Бастиан. — Давайте ключи от камеры, пойду к ней.

Аделин сидела на лавке с таким видом, словно находилась у кого-то в гостях. Простое, но красивое платье, волосы, аккуратно заплетенные в косу, идеальная осанка — и Бастиану показалось, что стены камеры уплывают куда-то прочь, и девушка теперь просто сидит где-то с книгой в руках, и нет больше ни тюрьмы, ни грядущей казни. Увидев Бастиана, Аделин вздрогнула, ее лицо из спокойного и гордого вдруг стало растерянным и несчастным, словно она как-то сразу все поняла и утратила последнюю надежду.

— Что? — прошептала она.

Бастиан отпер дверь камеры, отстраненно подумав, что Аделин может решиться на побег. Вошел, сел рядом и негромко сказал:

— Аделин, бургомистр подписал бумаги о вашей казни. Муниципальная власть признала вас виновной в злонамеренной волшбе и насылании безумия на Курта Гейнсбро.

Дьявольщина, у него язык отказывался говорить! Несколько мгновений Аделин сидела неподвижно, лишь губы шевелились, словно она беззвучно молилась. Потом по ее щеке пробежала слезинка, и Бастиан услышал едва различимый шелестящий шепот:

— Я невиновна. Я не делала этого.

— Я знаю, — сокрушенно произнес Бастиан. — Но ни я, ни свидетели не смогли его переубедить.

Аделин удивленно посмотрела на него, словно не поверила в услышанное.

— Вы мне верите?

— Верю, — кивнул Бастиан.

Лицо Аделин дрогнуло.

— Вы, инквизитор, верите ведьме? — спросила она. Бастиан снова кивнул и осторожно взял ее за руку. Аделин на мгновение замерла, словно его прикосновение было капканом, а потом сжала его пальцы.

— Верю, — ответил Бастиан. — Потому что вы ни в чем не виноваты, Аделин. Убийца девушек подставил вас потому, что вы помогли мне открыть часть правды о нем. И у меня в руках списки, в которых есть его имя. И вы… — он сделал паузу, собираясь с духом, а потом сказал: — Вы важны лично для меня, и он это понимает.

Аделин смотрела на него так, словно хотела, чтобы он замолчал. Чтобы он не произнес больше ни единого слова.

— Пообещайте мне одну вещь, — сказал Бастиан и вдруг неожиданно для себя самого поднес ее пальцы к губам и очень тихо произнес: — Пообещайте быть сильной. И верьте мне, что бы ни случилось. Хорошо?

Аделин всхлипнула. Сейчас, в тюремной камере, она была такой маленькой и слабой, что у Бастиана сжалось сердце.

— И вы… — так же тихо промолвила Аделин. — Поклянитесь именем и памятью вашего отца, что поможете Уве. Пожалуйста, Бастиан. Это единственное, о чем я могу вас попросить.

— Обещаю, — откликнулся Бастиан, и Аделин освободила руку и прошептала:

— А теперь… теперь уходите. Пожалуйста, уходите.

Бастиан не помнил, как поднялся из тюремного подвала и вышел на свежий воздух. Ему казалось, что он слышит, как там, под землей, рыдает гордая и несчастная девушка, которая хотела, чтобы он не видел ее слез. На спинке скамьи сидел растрепанный Кусь — словно часовой, несущий вахту. Бастиан подошел к нему, осторожно погладил по голове: сыч поежился и издал тихий горестный возглас.

Должно быть, ему тоже хотелось плакать.

— Ничего, друг, — сказал Бастиан. — Осталось совсем чуть-чуть.

Кусь вздыбил перья, будто советовал наглецу отправиться куда подальше. «Не зли меня, — почти услышал Бастиан. — И так всю душу вывернуло».

Бастиан вздохнул и быстро пошел в сторону банка.

Ювелирная лавочка Моше работала, и Бастиан убедился, что дела у него идут неплохо: когда он подходил, из подвальчика вышла целая стайка улыбающихся девушек с простенькими пакетами — все сделали покупки. Возможно, им понравились цепочки, над которыми Моше работал в прошлый раз. Когда они прошли, то Бастиан бросил на ступени личное заклинание, заслонив подвальчик от всех видов магии, и вошел в лавочку.

Моше по-прежнему сидел на своем стуле, но на этот раз не плел цепочку, а что-то старательно вписывал в толстую книгу. Ювелир довольно напевал себе под нос старую матросскую песенку про куртизанку, которая не дождалась парня на берегу, на стойке перед ним лежала аккуратная стопка крупных купюр.

— Смотрю, пошли дела? — поинтересовался Бастиан. Моше оторвался от своей книги, смерил Бастиана оценивающим взглядом и снова опустил глаза к странице.

— А, снова вы.

— Снова я, — с улыбкой сказал Бастиан и, вынув из внутреннего кармана чековую книжку, осторожно вытянул перо из пальцев ювелира и выписал чек. Моше лишь глаза к потолку завел.

— Чего изволит такой знатный барин? — уважительно поинтересовался он, оценив выписанную сумму.

Бастиан улыбнулся и сделал заказ.

***

Ужин, который офицер Бруни принес из ресторанчика, был обильным и сытным, правда, у Аделин не было сил, чтобы оценить ломтики курицы с грибами и сливками. Она как-то вдруг утратила опору и поняла, что больше не может держать спину прямо и сопротивляться. Когда Бруни пришел за опустевшей посудой и увидел нетронутые тарелки на подносе, то горестно покачал головой и сказал:

— Миледи, вы бы поели, а? Ну хоть чуточку? Все вкусное, только что приготовлено. Даже денег с меня не взяли, когда узнали, что это для вас.

Аделин устало вытянулась на лавке и горько усмехнулась. Мелькнула мысль, что низкий потолок ее камеры похож на крышку гроба.

— Какая разница, буду я гореть сытой или голодной? — ответила она вопросом на вопрос. — Что там наверху?

— Сыч ваш плачет, — вздохнул Бруни. — Сидит у участка да так горестно голосит, что сердце замирает. Бабы говорят, он беду накликивает.

Усмешка Аделин стала ядовитой и кривой. Конечно, чего еще ждать от крошечного сычика, кроме беды? Что будет с Кусем, когда ее казнят? Улетит, должно быть, в леса, станет жить по-своему и забудет хозяйку, которая кормила его вкусными тараканами и мышами…

— Что еще говорят? — поинтересовалась Аделин.

— Вас жалеют, — сказал Бруни. Толстые пальцы, поросшие рыжеватыми волосками, потрогали решетку так, будто проверяли, можно ли ее сломать. Аделин отрицательно качнула головой. Она не сбежит. Побег лишь подтвердит ее вину и подставит Уве под удар.

— Жалеют… — вздохнула она.

— Да никто не верит, что это вы! — воскликнул офицер. — Бургомистровы холуи было лаяли в кабаке, так им быстро рты заткнули. Все знают, что вы не виноваты.

Аделин вздохнула и закрыла глаза. Бруни еще постоял у решетки, будто хотел сказать что-то еще, но потом взял поднос с едой и пошел наверх.

Она не думала, что сможет уснуть — и провалилась в сон без сновидений, когда шаги полицейского еще звучали на лестнице. Проснувшись ранним утром, Аделин не сразу поняла, где находится — но потом блаженная минута неведения растаяла, и на нее рухнул ее последний день.

Все было по-настоящему. Впервые за долгие годы Аделин полностью утратила надежду — и это опустошило ее. Смерть вдруг поднялась из тьмы, взяла за плечи костлявыми руками и заглянула в лицо.

Ужас нарастал с каждой минутой. За ним была такая пустота, что Аделин хотелось зажать рот обеими руками — сдержать рвущийся из груди вопль. Когда за ней спустились господин Арно и Бруни, оба то Аделин даже не смогла подняться с лавки им навстречу — такая ею овладела слабость.

— Пора, госпожа Декар, — с искренней горечью произнес полицмейстер. Аделин показалось, что он постарел и осунулся. — Наручники мы не будем надевать, вы пойдете как невиновная.

Он выглядел так, словно в одну минуту рухнуло все, чему господин Арно честно и преданно служил много лет. Аделин стало жаль его — не каждый день ведешь на костер ту, которая не сделала ничего плохого. Будешь тут переживать и сокрушаться, особенно, если всю жизнь посвятил тому, чтобы искать и наказывать виновных, а не невинных.

Аделин испугалась, что не сможет подняться с лавки — но та сила, которая испокон веков поднимала ведьм и вела их на костер гордыми и несломленными, поставила на ноги и ее — и Аделин вышла из камеры с прямой спиной и гордо поднятой головой. Вот ступеньки, ведущие наверх, а там, снаружи, наверняка солнечно, и от места казни пахнет свежесрубленным деревом, и люди собираются, чтоб посмотреть, как от Аделин Декар, ведьмы Западных пустошей, останется только горка пепла.

И она даже колдовать не сможет! Мелькнула заманчивая мысль: вот бы вызвать грозу и бурю, заставить пласты земли двинуться с места и обрушить Инеген, выгнать медведей из лесов, чтобы разогнали зевак — но Аделин сразу же отогнала ее. Она не может колдовать, не может защищаться, да если бы и могла, что толку? Бастиан тогда будет первым, кто ее остановит. И с разочарованием решит, что она все-таки была виновна.

Но Курт Гейнсбро считает себя филином! Воистину, у убийцы девушек есть чувство юмора.

Когда они вышли из участка и добрались до площади, то Аделин, ослепшая от яркого летнего солнца и оглушенная запахами и звуками, поняла, что посмотреть на ее казнь пришел весь Инеген. К полицмейстеру и офицерам присоединились бритоголовые здоровяки из личной охраны бургомистра: взяв Аделин в кольцо, они провели ее к помосту, сложенному у подножия памятника Георгу. Гейнсбро-старший, который сейчас выглядел как ребенок, наконец-то получивший желанные подарки на новый год, грубо дернул Аделин за руку и толкнул к ступеням. Она споткнулась и упала, больно ударившись коленями об острую грань ступеньки. Бургомистр осклабился.

— Давай, подымайся, тварь.

Он бы, конечно, хотел, чтобы сейчас в Аделин бросали гнилыми помидорами и комьями грязи, но таких подлецов в Инегене и окрестностях не было. Откуда-то издалека донеслось тоскливое уханье, и градоначальник потемнел лицом.

Перед глазами мелькнула серая завеса обморока. Когда она рассеялась, то Аделин увидела, что уже стоит на помосте и один из помощников бургомистра со знанием дела прикручивает ее к столбу. Что-то мягко опустилось на плечо — повернув голову, Аделин с удивлением и радостью увидела верного Куся, который привычно взял ее за ухо клювом и негромко гукнул.

Маленькая светлая душа прилетела, чтобы разделить участь любимого человека.

«Боженька, миленький, — по-детски подумала Аделин, уже почти ничего не видя от слез и задыхаясь от безнадежного горя. — Пожалуйста, я очень тебя прошу. Пусть это будет быстро. Пусть как будто погаснет свет, и все закончится».

Потом слезы вдруг иссякли, болезненный спазм освободил ее горло, и Аделин рассмеялась. Благородный дух прошел свой путь до конца и посрамил злой и неправедный суд. Она скользнула взглядом по людям на площади. Вот рыдают Золли и Элин: обе одеты в траур, обе держат в руках темно-красные цветы, которые приносят на похороны. Родители демонстративно держались в стороне от дочерей, не одобряя то, что они оплакивали ведьму у всех на глазах. Сочувствие — это понятно, но бургомистр наверняка это припомнит, и нормальной жизни тогда не будет: Аделин казалось, что она слышит их мысли. Вот женщины с окраин — Аделин лечила их мужей, их детей и родителей, помогая доктору Холле во время зимней лихорадки. Женщины выглядели так, словно потеряли самого близкого человека. Вот Мари — одна, без Барта, заплаканная. Уве не было — Аделин надеялась, что он еще ни о чем не знает. Ему расскажут, конечно, он увидит газеты — но не сегодня, не сегодня…

На площадь вышел бургомистр, и люди приветствовали его гробовым молчанием. «Все понимают, что я невиновна, — подумала Аделин. — И знают, почему он подписал разрешение на казнь». Спустя несколько мгновений к нему присоединился Бастиан — в официальном инквизиторском мундире он был похож на человека с парадного портрета: безликого, бесчувственного, застывшего в равнодушии. Только шрамы багровели, выдавая волнение.

«Я буду сильной», — мысленно пообещала ему Аделин. Бастиан демонстративно не смотрел в ее сторону. Он был таким, каким и положено быть инквизитору на казни ведьмы: спокойным, уравновешенным, заледеневшим.

— Да что ж вы делаете! — заорал кто-то из толпы. — Да где ж такое видано!

— Сдурели!

— Она ни в чем не виновата, а вы? За что казните-то?

— Совсем ума лишились!

— Папаша! — прокричала одна из женщин с окраин. — Сжечь бы твоего сынка вместо невинной души!

— Да! Заслужил!

— Отпустите ее!

Бургомистр посмотрел на одного из крикунов так, что тот сразу осекся. Бастиан остановился возле помоста, по-прежнему не глядя в сторону Аделин. Теплый ветер трепал его волосы, и Аделин вспомнила, как совсем недавно — и уже в прошлой жизни — они танцевали на балу. Позавчера, это было всего лишь позавчера… Теперь тот танец казался сном.

Вот и все. Все кончилось.

Бургомистр поднялся на помост и звонко, так, чтобы слышали все, произнес, указывая на Аделин:

— Эта женщина, Аделин Декар, виновна в злонамеренном волшебстве! Сводя личные счеты с моим сыном, она, — Гейнсбро-старший обернулся и снова ткнул в Аделин пальцем, — свела его с ума направленным магическим ударом! Пусть ее смерть спасет всех нас и защитит от зла!

В толпе засвистели, и кто-то запустил в бургомистра надкушенным бутербродом, почти попав. Молодчики из охранного отряда тотчас же вытащили новенькие многозарядные пистолеты, не скрывая удовольствия от того, что сейчас пустят их в дело. Площадь снова окутало тишиной.

Кому нужно заступаться за ведьму и ловить пулю?

Бургомистр осклабился и, подхватив факел из рук помощника, ткнул им в вязанку хвороста. Золли вскрикнула, выронила цветы и уткнулась лицом в плечо подруги. Аделин казалось, что нарядная картинка Инегена, залитого ярким летним солнцем, рвется и расползается перед ее глазами, словно ветхая тряпка. От ужаса ее начало мутить. Она бы упала — но веревки держали ее крепко.

Язычки огня — маленькие-маленькие, тихие — побежали по хворосту и дровам, и вот тогда Аделин наконец-то обрела голос и закричала:

— Нет! Нет, умоляю вас! Пожалуйста, нет! Я невиновна!

Огонь медленно подползал к Аделин, она уже чувствовала его обжигающее дыхание. Дыма не было — значит, она сгорит заживо, а не задохнется.

Она не заслужила даже такой милости. Бургомистр хотел, чтобы она мучилась.

В отчаянии Аделин ударилась затылком о столб, но обморок, который до этого был совсем рядом, отступил. Мир был широким и ясным, под Аделин разгорался костер, и все было кончено.

— Нет… — прошептала Аделин, глядя на затылок Бастиана. Он по-прежнему стоял к ней спиной, и от него веяло январским холодом. Сейчас инквизитор не имел ничего общего с тем человеком, который вчера пришел в камеру осужденной ведьмы.

Когда Бастиан поднял руку, приказывая всем смотреть на него, Аделин почувствовала, что лишается рассудка. Ей хотелось смеяться и петь, плевать зеленым огнем и извергать пугающие пророчества.

— Мы все действуем по закону, как вчера сообщил господин Гейнсбро, — сказал Бастиан, и, повинуясь беглому движению его руки, полицмейстер подбежал к нему с книгой в руке. — Кодекс инквизиции, статья восемнадцать, «О милосердии к казнимой ведьме». Инквизитор имеет право спасти осужденную ведьму от смерти, взяв ее в жены с горящего костра.

Аделин не сразу поняла, что происходит. Зато офицер Бруни сориентировался сразу же: толкнул одну из заготовленных бочек, и вода выплеснулась на дрова, вызвав довольные возгласы и овацию. Лицо бургомистра налилось багровым: казалось, его вот-вот хватит удар от ярости.

— И я, Бастиан Беренгет, с милосердием Господа нашего и ради святости закона беру эту женщину в жены, — Бастиан вздохнул и, наконец-то обернувшись к Аделин, спросил: — Господин Моше! Где кольца?

Люди расступились, как волны — казалось, по площади плывет огромный кит. Моше сунул руку в карман, вынул бархатный мешочек и бросил Бастиану — тот ловко поймал его.

— Готовы в лучшем виде, милорд! — довольно крикнул он.

«Ты с ума сошел», — только и смогла подумать Аделин. Нет, этого не может быть. Она умерла, конечно, она умерла. Сгорела заживо и теперь видит райский сон в посмертии. Этого ведь не может быть на самом деле… Но Бруни проворно опрокидывал бочки с водой, и огонь гас с отвратительной вонью и шипением, и люди на площади кричали что-то радостное.

Бургомистр обманчиво мягкой походкой приблизился к Бастиану. Правую часть его лица оттягивало вниз в пугающей гримасе. Казалось, Гейнсбро-старшего вот-вот хватит удар.

— Что за шутки? — хрипло поинтересовался он. — Какое «беру в жены»? Как вы смеете?

Бастиан одарил его очаровательной улыбкой, но в его глазах клубилась тьма, и за ней плыло нечто такое, от чего надо было бежать без оглядки.

— Все именем закона, — напомнил он и вынул из кармана желтый листок телеграммы. — Разве мы живем не ради этого? Вот и ее величество полностью поддерживает и одобряет мое решение. И своей владыческой волей благословляет этот брак.

Бургомистр посмотрел на телеграмму так, как мог бы смотреть на кусок еды, который вырвали у него изо рта.

— Вы за это ответите, — прошипел он, и тогда Аделин все-таки лишилась чувств.

***

— Да уж, физиономии были у них — залюбуешься. Что у Гейнсбро, что у его молодчиков. Я уж испугался, что их сейчас паралич разобьет, всех сразу. А у нас столько лекарств нет, чтобы их вылечить.

Под щекой чувствовалась прохладная грубая ткань подушки, и Аделин подумала, что все-таки умерла. Она не могла сейчас лежать на кровати, накрытая тонкой простыней, среди витающих запахов лекарств. И уж тем более, рядом с ней нечего было делать Бастиану — Аделин чувствовала пряный аромат его духов. Столичные, дорогие, здесь такие были только у него.

Да, Бастиан был с ней. Аделин всей кожей ощущала его тепло и захлебывалась в том, что можно было назвать благодарностью.

— Все хорошо, слышите? — прозвучал над Аделин ободряющий голос. — Все уже хорошо. Не надо плакать.

Что-то острое клюнуло Аделин в руку. Она открыла глаза и увидела доктора Холле, который убирал шприц. Врач выглядел так, словно у него был личный, очень важный праздник.

— Ловко же вы дали бургомистру по носу! — одобрительно произнес он, глядя куда-то в сторону. Аделин перевела взгляд и увидела Бастиана, который действительно сидел на краю больничной койки в светлом халате, небрежно накинутом на плечи поверх формы.

— Сам не верил, что все получится! — воскликнул он. — Но вот вам закон, вот вам ведьма с костра. Вот я. И крыть ему нечем.

Доктор улыбнулся и отложил шприц в сверкающую металлическую плошку.

— А телеграмма?

— Он дальний родственник королевской семьи, — холодно сказал Бастиан. — А я сын Альвена Беренгета, и это очень много значит. Ее величество одобрила мое решение и благословила нас.

— Полагаю, что дальний родственник успел ей надоесть, — усмехнулся доктор Холле.

— О, я уверен в этом, — рассмеялся Бастиан. — Такая родня — настоящая заноза в седалище. И сидеть неудобно, и не вытащить никак.

Улыбка доктора стала еще шире и светлее.

— Вот, очнулась ваша невеста, — заметил он и поинтересовался: — Как вы себя чувствуете, Аделин?

Аделин не знала, что ответить. Она еще не могла поверить в то, что осталась в живых. В носу клубился запах костра, уши заполняла могильная тишина площади. Какая-то ее часть все еще была там, под памятником, у позорного столба.

Она подняла левую руку к лицу, дотронулась до щеки. Жива. Бастиан спас ее. Страшный сон закончился. В окно беспечно светило солнце, свежий ветер приносил запах трав и цветов с далеких полей.

Мысли путались. Аделин все еще не могла поверить в то, что осталась в живых.

— Удивляюсь, что я здесь, а не там, — прошелестел голос, и Аделин не сразу поняла, что это она и говорит.

— Через час можете ехать домой! — сказал доктор Холле и добавил: — О брате не волнуйтесь, он ничего не знает. Я вчера заезжал к нему, все было в порядке. Ваш Барт прогнал почтальона с газетами.

Слава Богу! Аделин вздохнула с облегчением. Пусть бы Уве никогда не узнал о том, что она стояла на костре, привязанная к позорному столбу, и бургомистр лично поджег хворост и бревна.

Когда доктор вышел, Бастиан пересел поближе и осторожно, так, словно Аделин стала невероятно хрупкой, и он боялся ее сломать, взял ее за руку.

Это прикосновение окончательно развеяло злые чары. Ночь в тюрьме и путь на костер оказались кошмаром, который наконец-то растворился с первыми лучами рассвета. Не до конца понимая, что делает, Аделин схватила руку Бастиана и прижалась к ней губами.

— Что ты, не надо, — Бастиан отстранился, отнимая руку, и его лоб прочертила вертикальная морщина, сделав изувеченное лицо одновременно смущенным и строгим. — Аделин, слышишь? Все уже хорошо.

— Да, — Аделин села на койке и некоторое время сидела неподвижно, всматриваясь в лицо Бастиана. — Да, конечно. Бастиан, я не знаю, как тебя благодарить…

Его взгляд стал таким, что Аделин осеклась и умолкла. Бастиан мягко погладил ее по щеке и произнес:

— Полежи еще немного. Потом я отвезу тебя домой.

Обжигающее понимание заставило Аделин содрогнуться. Они поженятся! Вот этот человек с исчерченным шрамами лицом, который сидит с ней рядом, станет ее мужем!

Она не понимала до конца, что испытывает: ужас или радость.

— Ты уверен? — негромко спросила Аделин. Бастиан снова рассмеялся.

— В том, что тебя надо отвезти в Итман? Да, уверен.

— Нет, — прошептала Аделин. Щеки вспыхнули румянцем, в горле шевельнулся ком. — Что ты возьмешь меня в жены. Меня, ведьму.

Она вдруг испугалась, что он ответит: «Конечно, нет. Я все это сделал только для вида. Просто, чтобы тебя спасти и показать бургомистру, что он не всесилен — не мог же я просто так дать тебя сжечь. Сейчас мы потянем время, все успокоится, уляжется, и мы будем жить дальше — так, словно ничего не случилось».

Чувства обострились до предела — как в колдовскую ночь святого Жофрея, когда Аделин выходила в поля собирать травы и всей кожей ощущала каждое движение во тьме, каждое дуновение ветра, трепет каждой травинки и лепестка.

«Почему я так волнуюсь?» — только и смогла подумать она. Казалось, вся ее душа стала туго натянутой струной — живой, упругой, звучащей — и чьи-то пальцы бежали по ней, и в воздухе плыла легкая, почти неуловимая музыка…

— Да, — просто сказал Бастиан. — Я возьму в жены тебя, ведьму.

Он усмехнулся, сжал пальцами переносицу и покачал головой.

— Честно говоря, я не думал, что вообще женюсь когда-нибудь, — признался Бастиан. — Не с моим лицом такие дела, я понимаю. Но я сделаю все, чтобы стать для тебя хорошим мужем. Я не обижу тебя ни словом, ни действием, будь уверена. И на твои деньги я тоже не посягаю.

Бастиан мягко сжал руку Аделин и поднял выше, к губам. Аделин вдруг увидела кольцо на своем безымянном пальце — платиновые цветы и золотые листья винограда переплетались друг с другом, в глубине лепестков таинственно мерцали бриллианты. Моше всегда был талантливым ювелиром и художником, отец постоянно хвалил его украшения, но в этот раз он превзошел самого себя.

— Вот, у меня такое же, — чуть ли не смущенно сказал Бастиан и продемонстрировал свою правую руку с кольцом. — Священник готов обвенчать нас завтра. Я-то хотел сразу, чтобы ты не передумала, но он сказал, что если невеста в обмороке, то это не считается. Ты должна выразить свою волю спокойно и открыто.

Аделин едва не заплакала и не рассмеялась одновременно. Нет, это невероятно, этого просто не может быть. Она, ведьма, выходит замуж за инквизитора. Такого даже в романах не напишут!

«Нет, — поправила себя Аделин. — Не за инквизитора. За хорошего, доброго человека, который спас мне жизнь».

Она благодарно сжала руку Бастиана. Неважно, кто он. Неважно, какое у него лицо. Аделин вдруг невероятно остро, почти до боли в груди осознала, что готова вот так держать его за руку всю жизнь.

Может быть, это и было любовью.

Она не знала точно, но то чувство тепла и счастья, которое охватило ее, было настоящим и правильным.

— Аделин? — окликнул ее Бастиан. — Ты согласна стать моей женой? Просто если нет, то я не хочу тебя насиловать и принуждать. Мы придумаем, как заткнуть рот Гейнсбро…

— Нет! — воскликнула Аделин. — Нет, не говори так. Я согласна, Бастиан.

Она сделала паузу, пытаясь совладать с волнением, и повторила:

— Я согласна.

***

Возле больницы стояла толпа зевак — всем хотелось посмотреть на такую невероятную пару. Инквизитор снял ведьму с костра и готов на ней жениться! Несправедливый суд был посрамлен тогда, когда уже праздновал победу!

Такого и в книгах не прочитаешь. Бастиану казалось, что об их с Аделин истории скоро будут рассказывать сказки для восторженных девиц. А девицы будут ахать, выразительно закатывать глазки и мечтать о том, чтобы и с ними случились опасные приключения, из которых их обязательно спасет благородный рыцарь. И пусть этот рыцарь не красавец — зато какая у него душа!

Бургомистр ушел с площади под крики, свист и улюлюканье. Он заперся у себя дома и не высовывал носа на улицу: наверняка, терялся в размышлениях, придумывая, как отомстить. Особенно его потрясла личная телеграмма ее величества с благословением брака — такого поворота он никак не ожидал.

Ему смогли противостоять и победить — это вывело его из себя чуть ли не до апоплексического удара.

Когда Бастиан вывел Аделин из больницы, то на мгновение оглох: горожане закричали, захлопали в ладоши, поздравляя и приветствуя их. Кто-то в стороне бахнул из хлопушки, и над улицей взвилась яркая пригоршня конфетти-сердечек. Аделин сразу же испуганно отступила за его спину, смущенная таким искренним вниманием, и Бастиан подумал, что свадьба будет исключительно домашней: его неожиданной невесте нужно прийти в себя.

Довольно с нее потрясений.

— Ура Беренгету! — закричал кто-то из молодых парней. — Ура герою и заступнику!

— Ура! — поддержали его со всех сторон.

— Совет да любовь!

— И детишек побольше!

Кто-то из женщин плакал. Чуть поодаль громко хлопали пробки в бутылках шипучего, которые щедро выставил хозяин небольшого ресторанчика — народ уже начал отмечать: не только свободу и грядущую свадьбу Аделин, но и посрамление и позор бургомистра. Гейнсбро-старший, конечно, понимал, что народная любовь в его случае глубока и велика, но не подозревал, что настолько. В руку Бастиану сунули бокал вина, одна из женщин умудрилась расцеловать Аделин и вручить ей какой-то домотканый мешочек, остро пахнущий травами. На пузатом сером боку красовалась фигурка обережной птички, вышитая красными нитками.

«Святолист, — понял Бастиан. — Травка, которую кладут под супружеское ложе, чтобы отогнать нечисть, темные заклинания и завистников».

В следующий миг Бастиана заключили в крепкие дружеские объятия: полицмейстер и офицер Бруни наконец-то сумели пробиться к ним через веселую толпу. Высокая темноволосая дама весьма крупных достоинств, которая, собственно, и проложила им путь, была, как понял Бастиан, той самой драгоценной Медведихой. Перо на ее модной шляпке было размером с голову ее супруга.

— Ну, поздравляем! — голос Медведихи прогудел, как соборный колокол. — Есть же в наше гадкое время настоящие герои! Настоящие мужчины!

Полицмейстер лишь важно кивнул — когда говорила любезная женушка, он молчал, предпочитая улыбаться и поддакивать. Медведиха легко качнула пышным боком, и народ невольно расступился, опасаясь неминуемых телесных повреждений.

— И даже не думайте от нас скрыться! — заявила она, подталкивая и направляя Бастиана и Аделин к полицейскому экипажу. — Что за свадьба без цветов, без белого платья? Примитивная попойка, не правда ли, Арно? Помнишь, сколько было роз, когда мы поженились? Теперь таких уже не сыскать! А сколько гостей собралось!

Господин Арно снова важно кивнул. Бастиан обнаружил, что Медведиха уже успела оттеснить их с Аделин к экипажу: дверь открыта, оставалось только садиться и ехать. Поймав несколько растерянный взгляд Бастиана, полицмейстер тотчас же произвел некие жесты руками, показывая, что спорить с Медведихой — себе дороже, и надо делать то, что она говорит, желательно молча и очень быстро.

— Да, дорогая, конечно, помню. Восемьсот золотых карун за цветы, полторы тысячи за вино, — сказал он, усаживаясь рядом с супругой. Зеваки расступились, пропуская экипаж, и Аделин спросила:

— А куда мы едем?

Медведиха посмотрела на Аделин так, словно та слегка сошла с ума от приключившегося с ней счастья.

— Мы с тобой, дорогая, в один очень хороший магазинчик, — ответила она. — Там тебе подберут прекрасное платье для завтрашней церемонии. Неужели ты собираешься обойтись без белого платья? И слышать о таком не хочу!

Аделин бросила в сторону Бастиана взгляд, полный веселого испуга. Конечно, она растерялась: энергичный и деятельный напор Медведихи мог сбить с толку, кого угодно. Особенно если тебя какой-то час назад сняли с горящего костра.

— Аделин устала, миледи, — произнес Бастиан со всем возможным почтением, глядя решительной даме в переносицу. — Ей лучше прилечь, прийти в себя. Я бы хотел отвезти ее домой.

Полицмейстер издал какой-то клокочущий звук, словно пытался предостеречь незадачливого следователя: не спорь с ней! Не пререкайся! Она медведей убивает с одного удара и с тобой не станет церемониться! Но Медведиха неожиданно согласилась:

— Это очень разумно, дорогой мой, тогда мы проводим вас до дома. Я заберу одно из твоих платьев, Аделин, и подберу в магазине свадебное по размеру. Завтра утром его привезут. Ах, еще же туфли! И венок! Вот что значит иметь сыновей, а не дочерей: не сразу сообразишь, что нужно для невесты, а не для жениха.

— Благодарю вас, миледи, — улыбнулась Аделин.

На том и порешили. Бастиана Медведиха оставила в покое: видимо, решила, что его официальная инквизиторская одежда выглядит вполне представительно для заключения брака. Впрочем, она все-таки заметила:

— Да, с мужчинами все намного проще. Стоит им умыть лицо и руки, так они уже красавцы. А если наденут новый костюм, то настоящие принцы, глаз не оторвать. И не смотри на меня так, Арно!

Когда экипаж полицмейстера выехал из Инегена и бодро покатил по дороге в поселок, то Медведиха внезапно спросила совершенно серьезным тоном:

— Господин инквизитор, а есть у вас что-то, что не позволит нас подслушать? Может, заговор или артефакт? Есть небольшой разговор.

Бастиан кивнул и бросил на пол экипажа личное заклинание. Аделин поежилась, словно ей стало холодно, и Бастиан ощутил мгновенный прилив слабости. Заклинание было отличным, жаль только, его нельзя было использовать почаще — сердце могло не выдержать и остановиться. Медведиха удовлетворенно кивнула и продолжала:

— Мой Арно, я прошу прощения за такую деликатную семейную подробность, имеет особую любовь к варенухе папаши Мартина из Итмана. Да! Да, Марк! — воскликнула она и погрозила мужу. — И нечего так на меня смотреть! Я уже сотню раз говорила тебе, что эта варенуха не доведет тебя до добра!

Полицмейстер потупил очи долу и махнул рукой: дескать, да, есть такой грех. Ничего не поделаешь. Бастиан ободряюще посмотрел на него: нечего стыдиться, считай, уже свои люди.

— Я решила поговорить с этой дрянью лично, — продолжала Медведиха, и Бастиан тотчас же искренне посочувствовал папаше Мартину: после разговора от него наверняка остались только рожки да ножки. — Пусть не думает, что может спаивать своей дрянью порядочных людей! Поехала к нему в этот Итман, думаю: ну, смотри у меня, если Арно выпьет еще хоть стопку! Я тебе твой винный аппарат сверну и засуну так, что ни один доктор не вытащит. Гадить будешь вприпрыжку!

На горизонте замаячили красные крыши и пышные яблоневые сады Итмана. Медведиха мрачно погрозила кулаком, словно папаша Мартин мог ее увидеть. Бастиан усмехнулся: на месте незадачливого виновара он бы все выбросил, как только супруга полицмейстера возникла бы на его пороге.

Связываться с женщиной, которая может уложить медведя с одного удара, будет только безумец.

— Так вот, когда я возвращалась обратно, то обогнала Курта Гейнсбро, — сообщила Медведиха. — Он шел пешком, помахал было мне, но я не остановилась, конечно. Сажать эту мерзкую вонючку в свой экипаж? Увольте! Он испортит всю дорогу своими мерзкими разговорчиками и намеками. По его физиономии было видно, что он где-то успел сделать какую-то гадость. И вот, когда я проезжала мимо рощи, то увидела там человека под деревьями. Вон там!

Медведиха указала пышной белой рукой в сторону рощицы. Высокие светлые стволы поднимались в небесную синеву, зелень мягко трепетала на ветру. Под деревьями сидела компания молодых людей, устроивших пикник — на клетчатой скатерти стояла посуда и бутылки, слуга колдовал над мясом возле гриля. Один из юношей помахал экипажу, и Аделин махнула в ответ.

— Господа! — услышал Бастиан, и компания отсалютовала им бокалами. — Поздравляем!

— Счастья вам!

Ему сделалось неловко. Он никогда не думал о том, что женится, что его будут поздравлять, причем совершенно искренне. «Я останусь здесь, когда все закончится, — вдруг подумал Бастиан. — Дьявол с ней, со столицей, с ее сплетнями и гадостями. Буду единственным инквизитором на все Западные пустоши, ну и хорошо!»

Мысль оказалась неожиданно чистой и светлой. Жить с Аделин, никуда не торопиться, не волноваться ни о славе, ни о карьере. Может, у них родятся дети…

— Он стоял вон там, под березой. Вон она, с кривым стволом, — указала Медведиха, и Бастиан подумал, что некроморф трепал его совсем рядом. — Просто стоял и смотрел на дорогу, я еще подумала, не разбойник ли он какой? Потому что зачем иначе стоять ночью в роще? Для свидания не место, да и вообще… Ночь не для добрых дел, сами понимаете. Младший Гейнсбро это прекрасно доказал. Всмотрелась — нет, вид у него был как у джентльмена, а не как у разбойника.

Бастиан почувствовал, как кожа на загривке покрылась мурашками. Во рту появился призрачный привкус крови, словно он уже настиг жертву и сжал челюсти на ее горле. Подкопить сил, взять Следовик и отправиться в эту рощу… да хоть завтра вечером, после венчания!

— Лица вы, конечно, не разглядели, — предположил Бастиан. Убийца далеко не глуп, и его умения дают ему возможность надеть личину, чтобы спрятаться от возможных свидетелей. Но в его облике могут остаться те детали, которые дадут Бастиану зацепку.

Надо просто посмотреть в ту тьму, которая скрывала его лицо.

Медведиха вздохнула.

— Нет, было темно. Луна как раз ушла за облака. Он был высокого роста, стройный. Молодой, я бы сказала. Одет в темное, одежда сидит хорошо. Мой экипаж проехал, а через несколько минут я услышала крик. Гейнсбро-младший заухал филином. Мы, разумеется, не стали возвращаться. Не хватало еще попасть в неприятности из-за него.

Полицмейстер одарил супругу странным взглядом и произнес:

— А мне ты об этом не рассказывала.

Медведиха выразительно закатила глаза.

— Когда бы мне? Все так быстро закрутилось с бедняжкой Аделин, тебя и дома-то не было толком.

Экипаж въехал в поселок, прогрохотал сперва по одной улице, потом по другой и остановился у ворот дома Декар. Их уже ждали: Уве в компании служанки и слуги стоял на дорожке, и было видно, что молодого человека даже знобит от нетерпеливого ожидания.

— Лин! — воскликнул он, увидев сестру. Зажал ладонями рот, вздрогнул, опустил руки. — Господи, Лин, ты жива! Я сегодня увидел эту газету и…

Уве осекся и снова зажал рот, не сводя взгляда с Аделин, словно никак не мог поверить в то, что видит ее живой и невредимой.

— Конечно, она жива, сыночек, — мягко пророкотала Медведица. Все покинули экипаж, Аделин обняла брата, и какое-то время они так стояли вдвоем. Это было настолько трогательно и горько, что супруга полицмейстера промокнула платком краешек глаза.

— Я очень испугался. Газету бросили через забор вот с этим, — произнес Уве и, запустив руку в карман, извлек смятый листок бумаги. — Я собрался ехать в город, хотя бы проститься с тобой, но Барт, — он мотнул головой в сторону слуги, — не отпустил.

Барт важно кивнул.

— Встал у ворот с ружьем, — сказал он. — Не дело это, милорд, на такое смотреть. До беды недалеко, сами понимаете. Сорвутся узы, и все, поминай, как звали.

Аделин заглянула в листок и передала его Бастиану. На бледном девичьем лице вспыхнул гневный румянец, и над волосами Аделин поплыли рыжие искры. Бастиан невольно дернул пальцами, готовясь быстро сплести путы для пленения разъяренной ведьмы — и тотчас же мысленно дал себе оплеуху.

Это же Аделин!

В следующий миг он обрадовался: раз плывут искры, то к Аделин возвращается магия. Она поправляется, скоро с ней все будет в порядке.

— Как думаешь, — спросила Аделин, — чьих это рук дело?

«Ведьма сгорит, — было написано прыгающими буквами с сильным наклоном влево: писавший старался изменить почерк. — А с волка снимут шкуру».

— Наш убийца, разумеется, — ответил полицмейстер, стараясь оправдаться после новостей от супруги и показать себя в лучшем виде. — Вы, господин Декар, не должны были узнать о казни сестры, потому что могли бы сбросить с себя ее заклинания и обратиться. А он этого и добивался.

— Так, погодите! — Бастиан хлопнул в ладоши, призывая к тишине. Кажется, он начинал понимать, где искать убийцу девушек. Обернувшись к полицмейстеру, он спросил: — Господин Арно, вы знаете, что Уве не безумен? Знаете, кто он на самом деле?

Полицмейстер кивнул.

— Конечно, я знаю, — спокойно сказал он и, поймав потрясенный взгляд Аделин, объяснил: — Мне об этом сообщил ваш отец незадолго до смерти. Решил, что я должен быть в курсе и понимать ситуацию, и это было правильное решение. Но, разумеется, я все держал в секрете и буду держать и дальше. От меня никто ничего не узнает.

Медведиха тоже утвердительно качнула головой. Бастиан перевел взгляд на нее: кажется, сегодня он уже устал удивляться.

— А я как-то чувствую таких, как ты, сыночек, — ласково ответила она на незаданный вопрос, глядя в лицо Уве. — После того, как тогда медведицу убила в юности, стала чувствовать. Не знаю, как и почему. Вот смотрю на тебя сейчас и знаю, что ты волк. И шерсть у тебя палевая, и быть волком тебе нельзя.

Некоторое время все молчали. Потом Аделин справилась с собой и, сжав руку Бастиана, пошла к дому — все подались за ней. Бастиан ощущал ее усталость и думал: отвести ее в спальню, положить в кровать, укутать одеялом и дать выспаться. Это все, что нужно.

— Все правильно, — ответил Уве, внимательно глядя на Медведиху. — Все правильно, госпожа Этиль. Я действительно палевый волк.

Он смотрел так, словно слова Медведихи как-то обнаружили их тайное родство, и оба этому обрадовались.

— Бургомистр тоже знает, к сожалению, — сказала Аделин. — И главные семьи города, которые дружили с отцом. Впрочем, им известна только часть правды. Когда Уве родился таким, отцу помогали доставать артефакты исцеления, — она вздохнула и добавила, глядя брату в лицо: — Иначе ты бы уже умер, Уве. Отец тогда сказал, что артефакты вычистили твое оборотничество, но отняли разум. Поэтому все считают тебя сумасшедшим, а не оборотнем. Будь иначе…

Она не договорила.

Ощущение паука в темноте стало ярче и острее — только теперь в этом пауке проступали человеческие черты: холеное светлокожее лицо, аккуратные усы и бородка, гладкие руки, унизанные перстнями: этакий набросок благородного господина с журнальной картинки. Бастиан видел перед собой открытые двери дома Аделин и Уве — и в то же время перед ним клубилась мгла, и паук в ней все плел и плел свою паутину.

— Мне нужны они все, — произнес Бастиан, сжав руку Аделин. — Составь список, пожалуйста. Вспомни.

Аделин посмотрела ему в лицо, кивнула, и в ее взгляде Бастиан наконец-то увидел тепло настоящей надежды.

***

Аделин проснулась ранним утром от того, что в открытое окно влетел Кусь, сел на столбик кровати и замурлыкал. Привычный комочек ненависти ко всему живому исчез, и сычик выглядел ласковым и невероятно довольным жизнью.

— Сегодня я выхожу замуж, — сказала Аделин вслух. Просто чтобы окончательно в это поверить.

Она никогда не стремилась к замужеству и взаимной любви. Понимала, что есть вещи, которых никогда не получит — и поэтому отказалась от желания недостижимого. Никто в здравом уме не полюбит ведьму и не женится на ней, значит, надо смириться с этим и жить дальше. Не хвататься за призрачную возможность отношений, а следить за братом, управлять домом и быть просто законопослушной ведьмой.

Но сегодня Аделин выходит замуж. Что бы сказал об этом отец? Он обрадовался бы, конечно. Он ведь любил ее и, умирая, жалел, что так и не увидел внуков.

«Как мы будем жить дальше? — подумала Аделин. — Где мы будем жить? Здесь?»

Ей стало как-то не по себе, когда она представила, что в ее доме будет жить еще один человек. Близкий человек. Это понимание разрушало ту броню одиночества, которая сковала Аделин. Оно делало ее открытой — но не слабой.

Это было удивительно.

В дверь осторожно постучали: вошла Мари с огромным шуршащим пакетом. Кусь вздыбил перья и гневно закричал — так, на всякий случай, чтобы не забывали, кто тут главный.

— Господин и госпожа Арно приехали, миледи, — сообщила Мари. — Вот, здесь платье, а еще госпожа Арно привезла своего куафера. И цветы уже несут! Господи помилуй, белые розы, да такие дорогущие!

«Восемьсот карун за цветы», — вспомнила Аделин слова полицмейстера, и вдруг ей сделалось легко и очень весело, настолько, что захотелось танцевать и петь. Такое же возбуждение охватывало ее накануне ночи святого Жофрея, оно поднимало от земли и делало очень чистой и очень свободной. Энергия пульсировала в кончиках пальцев, требовала выхода, и Аделин хлопнула в ладоши.

Облако тропических бабочек взвилось над кроватью, закружилось, рассеивая золотую пыльцу и аромат зеленого чая, и Мари восторженно воскликнула:

— Ах, миледи! Ну что за чудо!

Бабочки мягко выплыли в окно, и Аделин услышала, как кто-то удивленно ахнул и зааплодировал. В следующий миг она поняла, что сделала, и рассмеялась — магия возвращалась к ней, Аделин поправлялась.

Свадьба! Чудо! Все будет хорошо.

Шелк свадебного платья был воздушным и невесомым: когда Мари вынула его из пакета, то Аделин показалось, что оно может улететь, подхваченное порывом летнего ветра. С открытыми плечами, украшенное богатой вышивкой и мелкими полупрозрачными камешками по вырезу, платье легко окутало фигуру Аделин, и, посмотрев в зеркало, она не узнала себя.

Мари захлопала в ладоши, и на ее глазах появились слезы.

— Ах, миледи! — воскликнула она. — Какая вы красавица!

Аделин смотрела на свое отражение — светловолосая девушка перед ней была незнакомкой. Привыкшая быть сдержанной и спокойной, привыкшая держать чувства под замком, как всякая ведьма, Аделин вдруг поняла, что может стать и такой: радостной, нежной, восторженной.

— Отец был бы счастлив, — сказала она. Мари кивнула и вынула из пакета кокетливые белые туфельки, расшитые золотыми розами.

— Да, миледи, — кивнула она. — Как жаль, что он не дожил до этого дня. Он так вас любил!

Потом Мари пригласила куафера, которого привезла с собой Медведиха — маленький, чернокожий, с пышно взбитыми белыми волосами, он усадил Аделин на стул и принялся колдовать. Он втирал в ее светлые пряди какую-то зеленоватую смесь, которая пахла спелым яблоком — волосы от нее мгновенно почернели, и Аделин испуганно вскрикнула. Но над ее головой вдруг всплыло облако серебряных искр, и волосы снова посветлели, сделались пышными и блестящими и слегка завились. Куафер удовлетворенно кивнул и взялся за расчески, шпильки и щипцы. Тугие локоны плавно легли на плечи, куафер подхватил несколько прядей заколками с настоящими цветами, и Аделин вдруг подумала, что именно так и должна выглядеть — свободно, красиво, чувственно.

— Священник уже едет! — сообщила Мари, и Аделин невольно вздохнула с облегчением. Ей не хотелось выбираться в город — с нее хватило и вчерашнего всеобщего внимания. Аделин до сих пор чувствовала на себе взгляды зевак, и голова периодически начинала наливаться тяжестью и пульсировать болью.

Домашнее венчание — как раз то, что нужно. Аделин вспомнила, как отец венчался с матерью Уве: дома, в гостиной, где передвинули мебель и освободили место для свадебного ритуала. А она, пятилетняя, тогда отказалась выходить, и отец разрешил ей дичиться. И Аделин сидела на лестнице, смотрела на невесту — очаровательную, черноволосую, с большой тяжелой грудью, которой было тесно в плену корсета — и боялась, что после праздника эта женщина выбросит ее из дома.

Кому понравится такое неприятное напоминание о прошлом мужа, как маленькая незаконнорожденная ведьма?

Но к искреннему удивлению Аделин, мачеха отнеслась к ней с неожиданным и очень искренним теплом. Они быстро подружились. Не навязываясь сироте в матери, госпожа Флер просто проводила с ней много времени. Она ходила с Аделин в поля и рассказывала о цветах и растениях, они вместе запускали воздушного змея и ловили стрекоз, собирали мелкую луговую землянику и варили варенье, а когда мачеха узнала, что ждет ребенка, то сказала:

«Как замечательно! Дочка у меня уже есть, а теперь и сыночек будет!»

Госпожа Флер умерла от родильной горячки через три дня после появления на свет Уве — на похоронах Аделин старалась быть серьезной и держалась, как взрослая женщина, а не шестилетняя девочка, но потом разрыдалась так, что у нее едва не случился припадок. И отец обнимал ее, и тоже плакал, и дождь шел все сильнее и сильнее…

— Ты помнишь госпожу Флер, Мари? — спросила Аделин, обувая туфельки.

— Матушку милорда Уве, миледи? Нет, не помню. Меня же тогда еще на свете не было. А что?

— Ничего, — улыбнулась Аделин. Она давно забыла лицо мачехи — в памяти были лишь яркие и теплые наброски воспоминаний. Но эта женщина на мгновение ожила и улыбнулась ей с настоящей любовью. — Просто она тоже была бы рада.

Мари принесла свадебный букет: белоснежные розы, хрупкие кокетливые орхидеи с пестрыми золотыми язычками, туберозы и фрезии. Аделин взяла его и подумала:

«Я выхожу замуж. Наконец-то я в это поверила».

Она спустилась в гостиную прямым ровным шагом хозяйки своего дома, стараясь держаться с привычным спокойным достоинством и не показывать, что ее душа сейчас рвется куда-то вперед, к солнцу, под облака. Гостиная была украшена цветами и традиционными связками колосьев для богатой жизни. Священник уже открывал Святое Писание. Уве стоял рядом с полицмейстером и Медведихой — госпожа Этиль дотронулась платочком до краешка глаза, и Аделин услышала негромкое:

— Помнишь, Марк? У тебя был такой яркий шейный платок и белая роза в бутоньерке.

— Помню, конечно, — ответил полицмейстер и осторожно снял с крутого плеча супруги невидимую пылинку. — Ты же сама мне его сшила, Этиль.

Бастиан стоял по правую руку священника: в белой рубашке и черном сюртуке, с маленьким орденом на груди, он казался торжественным, незнакомым и — Аделин так удивилась этому! — почти испуганным. Его шрамы побелели, став почти незаметными.

Аделин могла лишь поражаться. Несколько дней назад она увидела этого человека в водном зеркале и содрогнулась от его уродства — и вот теперь он стоит в ее гостиной, и она, Аделин, сейчас станет его женой.

«Удивительно, — подумала Аделин. — Когда все это закончится, я попробую написать об этом книгу».

В гостиной зазвучала торжественная музыка — приглашенный предусмотрительной Медведихой маленький оркестр, который расположился в стороне, заиграл свадебный гимн, и Аделин показалось, что струна ее души тоже звучит — глубоко, возвышенно, всем своим существом. Бастиан смотрел на нее, не отрывая глаз, и Аделин поняла, что сейчас он думал о том же, что и она.

О том, что мог бы провести всю жизнь в одиночестве — закрытым от мира, скованным своей сутью.

О том, что несколько дней назад входил в этот дом для допроса, еще не зная, что совсем скоро станет мужем его хозяйки.

О том, что все изменилось навсегда.

Медведиха снова всхлипнула от нахлынувших чувств; господин Арно смотрел по-отечески. За все то время, что он пытался свести Аделин со своим младшим сыном, полицмейстер привык к ней и стал считать почти родной. Уве казался спокойным, но Аделин понимала, что он с трудом сдерживает волнение.

Уве был встревожен, но его тревога была радостной.

Аделин подошла к Бастиану — он взял ее за руку и вдвоем они сделали шаг к священнику. Медведиха бесшумно приблизилась к ним и умелыми ловкими движениями обвила запястья Бастиана и Аделин красной шелковой лентой в знак того, что скоро они соединятся навеки.

— Возлюбленные чада мои! — откровенно говоря, священник недолюбливал Аделин, хотя она и была исключительно законопослушной ведьмой, но сейчас он смотрел вполне дружелюбно. — Мы собрались здесь сегодня перед лицом Господа нашего, чтобы сочетать законными узами этого мужчину и эту женщину. Встаньте на колени!

Бастиан и Аделин послушно опустились на колени, и священник вынул белую шелестящую харпу — полосу ткани с вышитыми на ней золотом строками Писания — и накрыл ею жениха и невесту. Стало очень тихо; Аделин сжала руку Бастиана.

— Волнуешься? — спросил он едва слышно. Аделин кивнула, и Бастиан произнес:

— Ты очень красивая, Аделин. Удивительно красивая.

— И я спрашиваю тебя, Бастиан из дома Беренгетов, — прозвучал над ними голос священника. — Готов ли ты взять в жены Аделин из дома Декар, любить ее, заботиться о ней и хранить ей верность, пока Господь не призовет одного из вас?

Бастиан улыбнулся и четко, словно рапортуя начальству, произнес:

— Да, я готов.

Откуда-то издалека донеслось всхлипывание Медведихи. Музыка плыла и плыла, запах цветов был свежим и сладким, и Аделин чувствовала, как восторг наполняет ее, словно пузырьки шипучего.

— Тогда я спрашиваю тебя, Аделин из дома Декар, — продолжал священник. — Готова ли ты взять в мужья Бастиана из дома Беренгетов, любить его, заботиться о нем и хранить ему верность, пока Господь не призовет одного из вас?

— Да, — выдохнула Аделин. — Да, я готова.

Священник снял с них харпу, и Бастиан помог Аделин подняться. Медведиха плакала от торжественности события, господин Арно старался держаться строго и чинно. Уве улыбался, и Аделин подумала, что давно не видела брата таким счастливым.

— Тогда я объявляю вас мужем и женой, — с улыбкой произнес священник и обвел Бастиана и Аделин кругом. — Любите друг друга, берегите и будьте счастливы. И пусть две души станут единой!