Глава 8. Море

— Врача!

Теперь, когда черные мучительные чары спали, у Аделин не осталось ничего, кроме ужаса, который скрутил ее внутренности ледяными руками. Комната качалась и плыла, потолок то взмывал высоко-высоко, то почти падал на нее, шея пульсировала и горела, и от пальцев Бастиана, которые зажимали разрез, плыли волны холода.

На мгновение все рухнуло в серый сумрак — Аделин даже испугаться не успела. Почти сразу же ее тряхнуло, она почувствовала прикосновения, много прикосновений, а затем пол, на котором она лежала, исчез. Должно быть, ее подняли и куда-то понесли. Должно быть, ее пытались спасти.

«Не убирай руки, Бастиан, — подумала Аделин, понимая, что это конец. Убийца девушек перерезал ее горло, оставив лишь загадки во мраке. Пальцы Бастиана, которые зажимали ее рану, были тем единственным, что удерживало ее в жизни. — Не убирай руки, пожалуйста».

Она вдруг увидела лес — поздняя осень с облетевшей листвой, бесконечно ясная даль, небо, которое забыло о солнце. Озеро еще не сковало льдом, и вода в нем была темной, студеной: Аделин заглянула и увидела плывущую человеческую тень. Смутно знакомая женщина смотрела на нее слепыми белыми глазами, и Аделин чувствовала этот взгляд, как ожог.

Где она могла ее видеть? Где они встречались?

— Врача! — прокричал Бастиан где-то далеко.

— Здесь! — откликнулся незнакомый голос с мягким приморским акцентом.

Аделин вытряхнуло в комнату, наполненную ярким южным солнцем — она увидела, что лежит на кровати, Бастиан по-прежнему держит руки на ее шее, а возле стены толпится все полицейское управление Инегена и какие-то незнакомые смуглые здоровяки, тоже в полицейской форме. Молодой мужчина в сером сюртуке склонился над Аделин, внимательно заглянул ей в глаза и со сдержанным восторгом сказал:

— Все, можете убирать руки. Как это вообще пришло вам в голову?

Холод пальцев Бастиана отплыл в сторону, и шея снова стала гореть, словно под толщей льда вспыхнуло пламя. Притихшая было боль ожила, страх сжал сердце.

— Бросил направленное заклинание, — ответил Бастиан, и Аделин поняла, что его буквально трясет от волнения. — Спаял края раны, этого хватило, чтобы продержаться до врача.

«Спаял края раны», — повторила про себя Аделин, вдруг почувствовала что-то влажное на лице и поняла, что плачет. Господи, Бастиан… Он спас ее, снова спас.

— Вы ее спасли, — подтвердил врач, и Аделин услышала звон инструментов. — Сможете теперь погрузить ее в сон?

На лоб Аделин легла рука — уже не ледяная, а полная живого тепла. Бастиан склонился над кроватью, и слезы потекли еще сильнее. Аделин смотрела на него и не могла отвести глаз. Ей хотелось смотреть и смотреть, и пусть бы его лицо было бы последним, что бы она увидела.

Большего и не нужно.

— Бастиан… — хотела было сказать она, но не смогла. Горло, язык, лицо наливались огнем.

— Тихо, тихо, — мягко проговорил Бастиан, и его глаза тоже сделались влажными. — Все уже хорошо, Аделин. Спи.

Когда Аделин проснулась, был уже вечер — южный, наполненный всеми оттенками золотого, синего и сиреневого. В открытое окно летел шум моря, откуда-то издалека доносилась легкая танцевальная мелодия, и Аделин подумала, что сон продолжается. Вот кружатся пары на открытой площадке, вот играет оркестр, вот в маленьком кафе накрывают ужин, несут подносы с креветками и доски с мясными пирогами, а вот Бастиан смотрит на нее со страхом и любовью…

Нет, это был не сон. Бастиан действительно сидел на краю кровати, машинально крутил в пальцах чехол с метательным ножом и смотрел куда-то в сторону, но было видно, что сейчас он далеко от этой комнаты. Аделин шевельнулась, и он тотчас же обернулся и встревоженно произнес:

— Тихо, Аделин, тихо. Лежи, тебе надо отдыхать.

— Я… — хрипло прошептала Аделин и поняла, что ей надо все объяснить, но она и представления не имеет, как это сделать. — Бастиан, я не знаю… как пошла туда… в склеп Моро…

Горло словно стиснуло огненной петлей, голос оборвался. Бастиан понимающе кивнул. Приподнялся, взял с прикроватного столика серебряный стакан с трубочкой и поднес к губам Аделин. Вода была ледяной и свежей, она прояснила разум и разогнала тени, и на мгновение Аделин сделалось невыносимо стыдно.

Зачем она потащилась на это кладбище? Что хотела там найти? Почему это вообще могло прийти ей в голову? Бастиан же сказал ей, что склеп пуст, и она собиралась заниматься другими делами.

— Это он тебя туда привел, — ответил Бастиан, вернув стакан на столик. — Я нашел остаточное магическое воздействие. Ты ни в чем не виновата, Аделин. Он понял, что мы обнаружили его логово, и решил ударить.

Аделин прекрасно понимала, что ей очень повезло. Бастиан среагировал моментально, зажимая ее горло заклинанием — а мог бы растеряться, замешкаться, и все бы кончилось. Именно этого и ждал убийца девушек. Как он, должно быть, разочарован! Смотрит сейчас в воду, видит свою несостоявшуюся жертву и трясет кулаками…

— Бастиан… — прошептала Аделин, не зная, что сказать. Все слова вдруг сделались сухими листьями, которые уносил ветер. Все слова стали ненужными и неправильными.

— Ничего не говори, — негромко откликнулся Бастиан, ободряюще сжав ее руку. — Тебе надо отдохнуть.

В комнате вспыхнул мягкий золотой свет лампы. Аделин никогда не была на юге и подумать не могла, что сегодня вечером окажется на побережье. Может, ей это снится? И те деревья в саду, которые не растут в Западных пустошах, и шум моря, и его таинственный запах — соль, водоросли, старые сказки?

На мгновение ей стало страшно, что Бастиан уйдет и оставит ее здесь одну. Аделин привыкла быть спокойной и сильной, привыкла быть главой своего дома и человеком, который строит собственную жизнь так, как считает нужным. Но сейчас, в этой маленькой комнате — то ли гостиница, то ли палата в больнице — она вдруг стала маленькой, слабой и беззащитной. Устрицей, которую вынули из раковины.

— Не уходи, — прошептала она, и Бастиан улыбнулся, но в его глазах по-прежнему плескалась тревога и боль.

— Я здесь, — негромко ответил он. — Я никуда не уйду, Аделин.

Бастиан сделал крохотную паузу и добавил:

— Я люблю тебя.

И мир, застывший где-то в отдалении, ожил — все наполнилось красками, звуками, запахами. В комнату хлынул шум моря, прилетели далекие голоса людей, и Аделин, чувствуя, как кровь приливает к лицу, сжала руку Бастиана и сказала те самые слова, которые единственные имели смысл:

— Я тоже тебя люблю, Бастиан.

И это было настолько правильно, что ей захотелось плакать. И Аделин пожалела лишь о том, что не сказала этого раньше — в тот день, когда он забрал ее с костра.

Впрочем, тогда он наверняка решил бы, что в ней говорит благодарность, а не любовь.

Что, если он не поверит ей? Подумает, что она просто хочет быть милой и вежливой с тем, кто спас ее глупую маленькую жизнь во второй раз?

Бастиан поднес ее руку к губам, осторожно, едва уловимо поцеловал и по-прежнему тихо, словно боялся спугнуть то, что сейчас появилось между ними, сказал:

— Тогда я счастлив. А теперь спи.

***

Утром Аделин смотрела на себя и не могла поверить, что вчера ей перерезали горло. Зеркало в больничной уборной отражало молодую женщину с синяками под глазами и усталым видом, словно ночь была тяжелой и бессонной — но шея была чистой, Аделин даже шрама не увидела. Чистая гладкая кожа, результат совместного труда магии Бастиана и медицины. Ни за что не скажешь, что вчера убийца девушек полоснул по ее шее.

Почему Бастиан все-таки не хочет разгладить собственные шрамы? Они ведь тяготят его, пусть он и смирился с ними: Аделин ведь чувствовала эту тяжесть, пусть он и скрывал ее так надежно и крепко, что почти забывал о ней. Аделин видела, какими взглядами его одарили медсестры, которые заглянули в палату с утра. Если в Инегене к господину Беренгету уже успели привыкнуть, то тут он был чудовищем, и на него пришли посмотреть так же, как когда-то смотрели на Улице Чудес.

Впрочем, какая разница? Аделин своими глазами увидела, кто именно был чудовищем. Молодой красавец, от которого невозможно оторвать взгляд.

Что ж, если Бог ошибается оболочкой, то человек может быть умнее.

Она тихонько вернулась в палату — Бастиан спал в кресле, и в лучах рассветного южного солнца его лицо было расслабленным и красивым. Аделин мягко погладила его по щеке, и Бастиан вздрогнул, открыл глаза и спросил:

— Что случилось? Тебе плохо?

В его голосе звенела искренняя тревога, словно в палате неожиданно оказался убийца девушек.

— Все в порядке, — негромко ответила Аделин. — Мне давно не было так хорошо. Спасибо тебе, Бастиан.

Он нахмурился, повел плечами, пытаясь устроить затекшее тело поудобнее, и ответил:

— Я не сделал ничего особенного. Меня не за что благодарить.

Аделин рассмеялась. Села на край кровати.

— Просто в очередной раз спас мне жизнь. И правда, ничего особенного.

Бастиан устало провел ладонями по лицу и сказал:

— Надо понять, что он имел в виду, когда говорил о вине. Мы все как-то перед ним виноваты. Убитые девушки, ты, я…

Аделин только руками развела.

— Понимаю, что как-то могла перед ним провиниться, — усмехнулась она. — Я ведьма, а ведьмы заранее во всем виноваты, сам знаешь. Но ты-то здесь при чем? Ты приехал в Инеген совсем недавно.

Бастиан одарил ее очередным хмурым взглядом. Аделин невольно выругала себя: он ведь не считает ее виноватой, он спас ее от казни на костре, а она не может не упоминать о том, что ведьмы всегда крайние во всех проблемах.

— Здесь был только мой отец, — произнес Бастиан и вдруг хлопнул себя по груди и воскликнул: — То, что я ношу у сердца, ну точно же! Не думал, что он разглядит.

И он вынул из внутреннего кармана маленький метательный нож в кожаном чехле, тот самый, который так нервно крутил в пальцах вчера вечером. Аделин увидела золотые переплетенные буквы Д и Т — вензель владельца — и спросила:

— Это нож твоего отца?

Бастиан кивнул. Он смотрел на нож так, словно это была драгоценная святыня, и Аделин в очередной раз подумала о том, насколько сильно этот изувеченный мальчик, вытащенный у работорговцев с Улицы Чудес, любил человека, который его спас.

Альвен Беренгет был для него богом. Не карающим и грозным, а любящим и добрым.

— А почему буквы другие?

— Он менял имя, — ответил Бастиан. — Там долгая история… в общем, когда его жена умерла от легочной жабы, он тоже не хотел жить. И священник посоветовал ему взять другое имя, новое. Это усиливает прежних небесных покровителей и дает новых. И он действительно смог выкарабкаться.

Аделин нахмурилась. Ей казалось, что разгадка близка — ходит рядом, дразнит, подмигивает: ты меня видишь? Ты видишь?

«Ты должен видеть», — сказал убийца девушек Бастиану. Что, если все это время он смотрел прямо в лицо правде, но не мог ее разглядеть и понять?

— Может, это как-то связано с делом Эдвина Моро? — предположила Аделин. Бастиан пожал плечами.

— Я вчера думал об этом, — признался он. — Ну потому что если я виноват лишь тем, что я сын Бастиана Беренгета, то копать надо только в этом направлении.

— А если он мстит за смерть Моро? — спросила Аделин, и ей вдруг стало холодно, словно Лесной принц, который давным-давно выжег себе мозги, вдруг возник из небытия и посмотрел ей в лицо бельмами мертвых глаз. — Вдруг… я не знаю, вдруг твой отец что-то не так расследовал?

Бастиан усмехнулся и хотел было ответить, но в это время в палату вошел тот самый врач, который вчера примчался на вызов в дом убийцы девушек, и сказал:

— Доброе утро, миледи! Готовы к осмотру?

Аделин послушно встала с кровати, и врач со знанием дела принялся крутить ее голову и разминать шею, постоянно спрашивая, не больно ли ей. Аделин раз за разом отвечала, что не больно, и в конце концов врач уважительно произнес:

— Благодарите за это вашего супруга, миледи. Если бы не он, вас бы не спасли.

Аделин прекрасно это понимала.

Господин Арно с офицерами отправился в Инеген еще вчера. Город нельзя было оставлять без полиции, и артефакторы открыли для них проход в пространстве. Аделин представила, с каким лицом полез в этот проход офицер Шанти, который чуть ли не до дрожи боялся любого волшебства, хотя и старательно скрывал свой страх, и не сдержала улыбки. Когда врач сообщил, что с Аделин все в порядке, и она может возвращаться домой, Бастиан предложил:

— Давай сходим к морю. Ты была на море когда-нибудь?

Аделин отрицательно качнула головой.

— Нет. Даже не думала, что однажды поеду.

Они покинули больницу и пошли по улице — налегке, свободные и умиротворенные, держащие друг друга за руки, и Аделин казалось, что она видит сон. Все здесь было совсем другим, не таким, как в Западных пустошах: и маленькие белостенные дома с рыжими черепичными крышами, и деревья, что свесили цветущие сиреневые ветви прямо над дорогой, и запахи, ленивые и теплые, и звуки.

— Я сплю, — сказала Аделин, когда они свернули с дороги и пошли по тропе туда, где шумело что-то большое и доброе. — Сплю и вижу сон…

Она не договорила: море вдруг заняло собой весь ее мир. Аделин замерла, с детской восторженностью сжав руку Бастиана: море смотрело на нее, как на любимого друга, море шумело и пело, в нем были все тайны мира, все созвездия и краски.

Аделин выпустила руку Бастиана и подошла к воде. Волна набежала, накрыла туфли, и Аделин отстраненно подумала, что запах соли и песок останутся в них, когда они вернутся в Инеген. Сейчас вся ее жизнь казалась такой маленькой и далекой, что Аделин забыла о ней — просто стояла и смотрела на бескрайнюю громаду воды всех оттенков синего, и взгляд летел далеко-далеко, и она летела с ним туда, к горизонту, где морская синь сливалась с небесной…

Аделин опомнилась только тогда, когда рука Бастиана сжала ее руку слишком сильно. На нее снова нахлынули запахи и звуки, мир обрел устойчивость и утратил волшебство, и Аделин увидела, что поднялась в воздух — Бастиан держал ее за руку, не давая улететь, и его лицо было растерянным и каким-то детским.

Это было как тогда, в парке, но сейчас Аделин взлетела намного выше без всяких артефактов.

— Боже мой… — выдохнула Аделин. Ноги снова уткнулись в мокрый песок, она упала бы, если бы Бастиан не поддержал. Она испуганно посмотрела на Бастиана и прошептала: — Я взлетела, да? Ты тоже это видел?

— Видел, — откликнулся Бастиан тоже шепотом. — Такое бывает у ведьм… очень-очень редко. Я читал.

Море шумело — Аделин почти разбирала тихие слова, которые были о ней. О том, что быть ведьмой — не так уж плохо. О том, что пора перестать бояться. О том, что когда ты любишь, то можно и взлететь. Море говорило с ней так, как могла бы говорить мать, которой Аделин не знала — с любовью и полным принятием.

— Это опасно? — спросила Аделин и тотчас же добавила: — Это наказуемо?

Бастиан рассмеялся и обнял ее — Аделин слышала, как его сердце бьется гулко и ровно, и на миг ей показалось, что оно стучит в ее груди, словно они стали одним человеком.

— Нет, — ответил Бастиан, поцеловав ее в висок. — Не наказуемо, и переставай уже бояться меня. Я понимаю, что это трудно. Но ты хотя бы попробуй.

Несколько минут они стояли в обнимку, не говоря ни слова, и Аделин чувствовала, как в ней пульсирует та сила, которую заблокировал удар Курта Гейнсбро. Море спасло ее и исцелило — теперь она снова стала собой. Она наконец-то ожила.

— Можно мы побудем здесь еще немного? — спросила Аделин, и Бастиан кивнул.

— Хоть весь день, если хочешь, — ответил он и добавил: — Что-то мне подсказывает, что наш знакомый еще вернется сюда. И мы его встретим.

***

— Похоже на свадебное путешествие, правда?

Они сидели в маленьком ресторанчике возле моря. Рис с креветками и мидиями источал просто непередаваемые ароматы, вино в бокалах было с легкой кислинкой под сладостью, что мягко окутывала рот, и Аделин казалось, что она снова готова взлететь.

Ей хотелось петь и смеяться. Она давно не была так счастлива — настолько давно, что успела забыть о самой возможности такого светлого счастья. Может быть, так хорошо ей было в детстве, когда она собирала в полях цветы с мачехой, и госпожа Флер объясняла: это василек от слепоты, а это пчелиный хлеб от жара и опухолей…

— Почему бы и нет? — улыбнулся Бастиан и мягко сжал руку Аделин. — Я давно хотел поехать на море, но все никак не собирался.

— Он и подумать не мог, что устроит нам свадебное путешествие, — Аделин сделала глоток из бокала и с запоздалым сожалением подумала, что Уве сейчас места себе не находит. Конечно, господин Арно сообщил ему, где Аделин, и что с ней все в порядке, но брат, конечно, переживает. И Кусь наверняка волнуется.

Она вздохнула и добавила:

— Жаль, что придется возвращаться.

Бастиан усмехнулся и сказал, глядя одновременно на Аделин и куда-то далеко, в свои воспоминания:

— Мой отец хотел переехать к морю. На Фалернские острова. И жить рядом с путями дельфинов и дорогами китов. Он так и говорил: хочу слушать тишину, которая наступает после шторма. Но так и не собрался…

Несколько минут они молчали, а потом Аделин призналась:

— Я никогда не видела кита.

Бастиан рассмеялся.

— Я тоже. Знаешь, когда мы поженились, я подумал, что останусь в Западных пустошах, когда все это закончится.

Аделин удивленно посмотрела на него. А ведь она и не думала о том, что с ними будет после того, как убийцу девушек поймают. Бастиан, конечно, вернется в столицу, это естественно. Он привык к столичной жизни, что ему делать в Западных пустошах? И Аделин придется либо поехать с ним, оставив Уве в Итмане, потому что вряд ли Бастиан захочет тащить с собой ее родню — либо они разведутся.

Легкость, которая наполняла ее, растаяла. Ей стало не по себе.

— А теперь? — спросила Аделин. Бастиан снова улыбнулся и сжал ее руку.

— А теперь я в этом уверен. Знаешь, — он усмехнулся с тем видом, с каким говорят о тех мечтах, которые больше не нужны. Жизнь изменилась, и мечты и надежды стали новыми, — когда-то я хотел стать таким, как мой отец. Расследовать сложные дела, выходить живым из опасных приключений, охотиться на чудовищ.

Он провел пальцем по краю бокала и какое-то время молчал. В стороне шумело море, и Аделин почти различала его мягкую неспешную речь: все хорошо, все будет хорошо. В мире, где есть любовь и море, не может быть ничего плохого.

— А сейчас я хочу быть там, где ты, — произнес Бастиан. — Ну и конечно, охотиться на чудовищ и расследовать сложные дела, но так, чтобы ты была рядом. Чтобы я мог подойти и взять тебя за руку.

Аделин казалось, что в ее груди зреет золотой горячий шар — он пульсировал вместе с сердцем, и от него плыло ласковое тепло. Если это была не любовь, то что тогда можно назвать любовью?

— Я тебя люблю, Бастиан, — сказала Аделин. — И я так говорю не из благодарности за то, что ты два раза спасал мне жизнь.

Она вдруг поняла, что говорит страшные, ненужные, нелепые глупости. Но Бастиан лишь улыбнулся, поднес ее пальцы к губам и, осторожно поцеловав, ответил:

— Я тоже тебя люблю. И никакой убийца девушек больше к тебе не прикоснется, я не позволю.

Он вдруг осекся и задумчиво посмотрел куда-то в сторону ресторанной стойки — там официанты в белых фартуках расставляли тарелки по подносам, но Бастиан словно бы видел что-то, не имевшее отношения ни к ресторану, ни к морю.

— Что случилось? — спросила Аделин. Тревога начала точить ее.

— У него были дети, — уверенно произнес Бастиан. — У Лесного принца.

— Что ты имеешь в виду? — растерянно промолвила Аделин, не понимая, при чем тут Эдвин Моро.

— У него на саркофаге надпись, — ответил Бастиан. — Покойся, милый друг, покойся в тишине, ты сердце взял мое, но два оставил мне. Господин Арно сказал, что у Моро не было детей. А я уверен, что были, и он по какой-то причине держал их в тайне. Ну что еще эти два сердца, как не дети?

Официант бесшумно скользнул мимо их столика, обновив бокалы, и Аделин решила, что сейчас это очень кстати.

— Почему ты вдруг об этом подумал? — спросила она. Напряженное лицо Бастиана смягчилось.

— Просто решил, что нашим детям будет лучше на свежем воздухе, чем в столичной толчее, — признался он. «Нашим детям», — повторила Аделин.

«Да, у вас будут дети, — откликнулось море. — Будут, обязательно будут».

— Все правильно, — сказал Бастиан и запустил обе руки в волосы, взлохмачивая свою всегда идеальную прическу. — Дети. Вчера мы видели одного из них.

Аделин ахнула, замерла с приоткрытым от удивления ртом.

— Ты хочешь сказать… что убийца девушек — сын Эдвина Моро?!

Бастиан смотрел на нее так, словно в эту минуту шел по тонкой нитке, натянутой над пропастью.

— Он говорил, что мы с тобой виноваты. Оба. Помнишь, как говорится в Святом Писании? «Дети разделят вину и грехи отцов и омоются кровью за дела чужие», — процитировал Бастиан, и Аделин ощутила прикосновение ледяного ветра к спине. Значит, в прошлом ее отца была грязная тайна — это было похоже на падение в застоявшийся пруд, подернутый ряской. — А он горячо верует, если судить по татуировке. Набивать четки у себя на руке — это надо иметь особый склад ума.

— Твой отец расследовал дело Эдвина Моро, — проговорила Аделин, задумчиво рассматривая свои пальцы. — И возможно, пришел не к тем выводам, какие нужны убийце девушек.

Бастиан презрительно фыркнул, махнул рукой. Аделин посмотрела на море — в таком месте надо говорить о любви и других приятных вещах, а не обсуждать мотивы серийного убийцы.

— Хочешь сказать, что его убили? — предположил он. — И замаскировали все под самоубийство? Нет, такой человек, как Альвен Беренгет, обязательно докопался бы до правды. Если он решил, что Моро покончил с собой, то так и было.

— А мой отец? — пол уходил из-под ног, и Аделин боялась, что упадет со стула, утратив опору. — А отцы всех убитых девушек? Что они могли сделать Моро?

Бастиан пожал плечами.

— Не знаю, Аделин. Но убийца девушек считает, что они виноваты в его смерти. И кто второй ребенок? Он был на балу, ему надо было смотреть на всех нас, на нашу растерянность.

Аделин вспомнила, какими были люди в доме господина Шу — взволнованными, беспомощными, несчастными. И они старательно прятали свое волнение и беспомощность, чтобы никто не догадался, не почувствовал, что эти господа, основа Инегена, могут быть растерянными и слабыми.

— Надо поговорить с доктором Холле, — сказала Аделин. — Если кто-то и знает о детях Моро, то это он.

***

Переход через нору в пространстве на этот раз дался Бастиану намного сложнее — он опомнился от того, что стоял на коленях возле полицейского участка, и его рвало.

— Тихо, тихо, держу! — услышал он голос офицера Бруни. В ту же минуту сильные руки поставили Бастиана на ноги, и он ощутил прикосновение платка, который заботливо обтер его губы.

— Так часто бывает, — со знанием дела заметил господин Арно: зрение прояснилось, и Бастиан увидел, как полицмейстер торопливо выходит из участка с флаконом нюхательной соли в руках. — Ну-ка, вот!

Омерзительная вонь взбодрила и очистила разум, и Бастиан бросился к Аделин, которую стражи порядка поднимали с мостовой: девушка была в обмороке, но уже приходила в себя.

— Как вы? — спросил полицмейстер, поднеся флакон к носу Аделин. Девушка вздрогнула, чихнула и открыла глаза.

— Живы, здоровы, — ответил Бастиан. — Я знаю, кто убийца девушек.

Шанти и Бруни едва не выронили Аделин. Господин Арно как старший по званию быстрее всех совладал с удивлением и негромко спросил:

— И кто же?

— Один из детей Эдвина Моро, — ответил Бастиан. — Идемте, я все расскажу.

Он хотел, чтобы Аделин отправилась домой и отдохнула — хватит с нее опасных приключений — однако она наотрез отказалась куда-то уезжать и пошла в участок вместе со всеми.

— Раз мне нужен врач, то мы с тобой поедем к доктору Холле, — заявила Аделин с таким видом, который давал понять, что с ней лучше не спорить. Бастиан лишь вздохнул, подумав, что ее упрямство не раздражает его, а в каком-то смысле радует.

Когда все вошли в кабинет господина Арно, то в открытое окно с сердитым гуканьем влетел растрепанный Кусь и, заняв законное место на плече Аделин, замурлыкал и принялся бодать хозяйку головой в щеку, словно пенял ей на то, что она куда-то пропала. Аделин рассмеялась, и в ее глазах сверкнули слезы, настолько сыч был трогательным. Господин Арно улыбнулся и сказал:

— Ну что, теперь все в сборе. Давайте поговорим.

— У Эдвина Моро были дети, — сказал Бастиан, устало откинувшись на спинку неудобного стула. — Это те два сердца, которые его жена упоминает в эпитафии. Та вина, о которой говорил мне убийца девушек — грехи отцов, за которые должны ответить дети. Все родители убитых девушек как-то провинились перед Эдвином Моро, и теперь один из его сыновей мстит им.

Некоторое время стражи порядка размышляли над сказанным с самым оторопелым видом, а затем господин Арно ахнул и воскликнул:

— Он же сейчас может смотреть за нами!

Бастиан подумал, что после перехода через нору у него уже нет сил на то, чтобы бросить личное заклинание и изолировать кабинет полицмейстера. Да это, впрочем, было и не нужно.

— Пусть слушает, — равнодушно произнес Бастиан. — Пусть знает, что мы поняли, кто он такой, и найдем и его, и брата.

Офицер Бруни нахмурился и вдруг выдал:

— А Гален Дасти может быть его братом? Очень уж морда у него мерзкая, так бы и заехал по ней.

Полицмейстер хмыкнул.

— Ты на свою-то морду давно смотрел? — скептически осведомился он и, когда Бруни угрюмо опустил глаза, тотчас же добавил уже серьезнее: — Слушайте, а Бруни-то прав. Дасти как раз из приезжих. Свои все на виду, а этот… И чужак, и деньги есть. А месть дело такое, в первую очередь денег требует.

Бастиан вспомнил, как Дасти подошел к нему в его первый вечер в Инегене. Красивый, холодный, скрывающий горечь потери под маской светского спокойствия. Мог ли он быть сыном Эдвина Моро?

— Нужно идти в архивы, — сказал Бастиан и устало провел ладонями по щекам. — Поднимать дело Эдвина Моро и «Ауферна», найти все, что есть о финансовой пирамиде. Я сделаю запрос в столицу, мне пришлют бумаги отца. Как Моро связан с Геверинами, Сили, Геттами… да со всеми!

— Отцов семейств вызываем на допрос, — сухо произнес полицмейстер и, вынув из ящика стола стопку бланков, принялся писать. — Раз убийца девушек считает их виноватыми в смерти Моро, то будем копать дела давно минувших дней…

Офицеры дружно кивнули, и Шанти спросил, удивленно косясь на Бастиана:

— Вашбродь, а откуда же взялись эти дети, если его жена не рожала?

Господин Арно не сдержал ухмылки.

— Дети заводятся не от венчания, — сообщил Бастиан. — У него могла быть, допустим, любовница…

— Не могла, — подала голос Аделин. — Зачем тогда жене упоминать два сердца в эпитафии, если это дети любовницы?

— Логично, — кивнул полицмейстер, а Аделин добавила:

— Мы сейчас пойдем к доктору Холле. Он может знать правду… и расскажет мне, если я попрошу.

Господин Арно понимающе кивнул.

— Да, доктор Холле своеобразный старик, конечно… Но за вас, Аделин, он переживает всей душой, так что может и рассказать. Если ему, конечно, есть, о чем рассказывать.

Аделин посмотрела на Бастиана так, словно ему следовало о чем-то догадаться, и ее раздражала его недогадливость.

Спустя четверть часа они вышли на улицу — офицеры отправились разносить бланки о вызовах на допрос, господин Арно отправился в архив при библиотеке, а Бастиан и Аделин пошли в сторону больницы. День постепенно клонился к теплому спокойному вечеру, улицы заполнили гуляющие, и Бастиан подумал, как хорошо им с Аделин будет гулять просто так, когда все закончится.

Они пойдут по улице и зайдут в открытые ворота парка — а их дети наперегонки помчатся к каруселям, пытаясь оседлать разноцветных лошадок. Бастиан никогда не думал, что у него могут быть дети — а сейчас вдруг понял, что однажды будет смотреть так же, как отец смотрел на него: мягко, задумчиво, с любовью.

— О чем задумался? — спросила Аделин, и Бастиан вдруг почувствовал, что ей страшно, будто они оба встали у заброшенного колодца и смотрят вниз, туда, где виднеется черное зеркало воды, но в отражении нет их лиц.

— Да так, — улыбнулся он. — Ни о чем, пустяки. Просто знаешь…

Он не успел договорить — со стороны площади послышался визг, и Аделин сжала его руку. Посмотрев на нее, Бастиан какое-то время видел лишь глаза: распахнутые, потемневшие от ужаса.

— Волк! — услышал он истошный женский вопль. — Господи, волк!

Возле распахнутых дверей собора толпился народ, и кто-то из женщин уже успел упасть в обморок. Мужчины испуганно перешептывались, и Бастиан всей шкурой ощутил нарастающий ужас. Он пробился через толпу к дверям и увидел священника, который сокрушенно качал головой, глядя на одну из створок. В руках святой отец держал ложку — видно, обедал — но было ясно, что он забыл о ней, и сейчас ему надо просто крутить что-то в пальцах, чтобы успокоиться.

Потом Бастиан увидел волка. Огромный, палевый, сильный — его пригвоздили к двери металлическим костылем с такой силой, что он пробил створку насквозь. Тяжелая голова безжизненно свесилась набок, язык вывалился из белозубой пасти. Бастиан обернулся, окидывая взглядом площадь, но не увидел ни бледного красивого лица убийцы девушек, ни Галена Дасти, которого офицер Бруни заподозрил в родстве с Моро. А ведь дети Лесного принца должны сейчас смотреть на испуганную толпу и оценивать произведенное впечатление…

«Только бы Аделин не увидела волка», — успел подумать Бастиан и услышал короткий вскрик.

Аделин упала на мостовую без сознания. Кто-то из женщин ахнул, кто-то уже нес Бастиану нюхательную соль, толпа зашумела, и Бастиану почудилось, будто рядом с ним вдруг возникло бушующее море.

Это был не Уве — убитые оборотни обретают свой человеческий облик, так что храм осквернили обычным волком — но Аделин не успела этого понять, когда постоянный страх за брата вдруг выплеснулся в мир. Бастиан обнял ее, похлопал по щекам и, когда она приоткрыла глаза, шепнул на ухо:

— Это не Уве. Он жив.

По щеке Аделин пробежала слеза, но невидящий взгляд прояснился, и она повторила шепотом:

— Жив…

Бастиан помог ей подняться, а тем временем и священник опомнился: выронил-таки свою ложку и глухим потерянным голосом произнес:

— Кто покрепче, помогите снять…

Из толпы вышел Сварливый Жиль в компании рыжеволосого здоровяка — поднявшись по ступеням храма, они стали прикидывать, как снять волка. Бастиан потянул Аделин в сторону — больше им тут было нечего делать, и он жалел, что Аделин вообще увидела все это.

— Нам передали привет, — сказал он, усадив Аделин за столик под полосатым зонтиком открытого кафе. Официант тотчас же принес стакан ледяной воды; Аделин сделала маленький глоток и прикрыла глаза.

— Скажи мне правду, Бастиан, — едва слышно попросила она, с отчаянной надежной глядя ему в лицо. — Это ведь не Уве? Это не он?

— Нет, — твердо произнес Бастиан. — Когда оборотня убивают, он становится человеком. Ты и сама знаешь. Уве жив.

Аделин уткнулась лицом в ладони и какое-то время сидела так. Ее плечи вздрагивали. Подлетевший Кусь сел на плечо Аделин и осторожно взял хозяйку клювом за ухо, но она, кажется, не заметила этого.

— Господи, как же я испугалась… — прошелестел призрачный, какой-то чужой голос. Бастиан погладил Аделин по плечу, и Кусь тотчас же распушился и принялся угукать и приплясывать, словно хотел напугать наглеца, который осмелился тянуть лапы к его хозяйке.

— Все хорошо, — произнес Бастиан, отчаянно понимая, что нет ничего хорошего и не может быть, пока убийца девушек разгуливает на свободе. — Посиди здесь, я пойду взгляну на волка. Мало ли что…

Он тотчас же пожалел о сказанном, потому что Аделин снова посмотрела на него с таким ужасом, что Бастиана обдало холодом.

— Это ведь не Уве? — повторила она. — Это не он?

Бастиан покосился в сторону толпы и увидел доктора Холле, который смотрел на пока безнадежные попытки Сварливого Жиля вытянуть костыль и снять волка.

— Нет, Аделин, — твердо произнес Бастиан. — Это точно не он. Я сейчас позову к тебе доктора Холле. Попробуешь поговорить с ним?

Аделин кивнула, и среди взволнованных людей Бастиан вдруг заметил Дасти. Тот стоял с крайне спокойным видом, держал в руке какой-то журнал и выглядел так, словно смотрел какую-то скучную пьесу. Аделин заметила, на кого смотрит Бастиан, и ее взгляд изменился: в нем появилась очень холодная, рассудочная злость.

— Он хотел засунуть Уве в клетку, — негромко и очень язвительно сказала она. — А меня отправить на костер. Всегда говорил об этом.

Бастиан подумал, что должен как-то успокоить Аделин — и что понятия не имеет, как сейчас это сделать. Он почувствовал, как кожа на шее покрывается мурашками — убийца девушек был совсем рядом, Бастиан ощущал его присутствие как сквозняк, который мажет по спине.

«Вот и хорошо, — подумал он. — Тебе не уйти».

— Я позову доктора Холле, Аделин, — мягко произнес он и пошел в сторону толпы.