Глава 5

Волшебство — это чувства и эмоции, страхи и мечты,

это надежды, ощущения, устремления — всё то,

что заставляет живущих продолжать движение

каждый день и каждый час.

Олег Рой «Заколдованный дуб»

Илья сидел на первой ступеньке приютной лестницы и на подходящую меня глянул быстро, искоса и очень мрачно — к знаменитому Удавкиному взору добавилась жажда крови.

— Ну что, Илюх, — я оперлась о бордюр, — тебя навестили?

— Навестили, — ответил он сквозь зубы.

— И как тебе нечисть в моём обличье?

— Ты, — прозвучало как обвинение в тройном убийстве, причём один из несчастных был лучшим другом, — опять соврала. Когда я нуждался в реальных подсказках и по-человечески просил тебя быть честной, потому что от этого зависело всё...

— ...я сказала правду, — возразила я.

— Да? — Илья сердито фыркнул. — Ты всегда была склонна к обманам, но не к театральным эффектам. Когда «это» сначала завопило, потом сорвалось на хрип, а потом состроило совершенно тупую рожу, я сразу понял, кто припёрся.

— И где сейчас это чудо? — я невольно улыбнулась.

— В некрополе, наверно. Вроде там всех, кто в «царстве», прячут, — неохотно проворчал приятель.

— А ведь я сказала, — я качнула головой, — все сведения — обман. Абсолютно все. Я предупредила — в первой же фразе. И надеялась, что ты понял. Я запустила «утку» для желающих пообщаться с тобой поближе. Этот воздух не слышал моих криков, не знал моих страхов и не видел, как я умею любить. А раз никто не знает, то приходится изобретать. А притворяется нечисть из рук вон плохо. На то и был расчёт. И о том, что подумать придётся, я тоже сказала. Я часто обманываю и замалчиваю важные сведения — да, это факт. Но и о нём я тоже давно предупредила — ещё в приюте, когда объясняла, какими способами добывала информацию о наблюдательских архивах. А ты — восприятие, восприятие...

— Очень своевременное пояснение, — он поднял голову и вздрогнул. И к естественной жажде крови добавилось суровое недоверие. — А ты... вообще ты ли, а? А где?.. — и провел рукой по своим волосам и лицу.

— Отвалилось наконец-то, — я обошла бордюр и села рядом с приятелем. Он, что характерно, отодвинулся. — Есть в жизни счастье. От этой дряни всё лицо зудело, а голова постоянно потела и страшно чесалась.

— А трость? — Илья ещё отодвинулся.

— Сойдет за неё? — я протянула руку с браслетом-«бабочкой». — Про эффекты ты хорошо подметил, но ведь и «бабочка» добавила своё, так? Проверь, она?

— Она.

— Снимай.

— Зачем? Это...

— ...выдаёт меня с потрохами. Сними. Пожалуйста. Спасибо.

Илья протянул руку, и браслет сам соскользнул в его ладонь. Я ободряюще улыбнулась:

— Выше нос. Грядет большая драка. Но это ты уже понял.

— Как и то, что приют — ни черта не приют, — Илья поджал губы. — Фикция. Ширма.

— Бомба, — поправила я, растирая запястье. — А где все беззащитные ведьмы с даром, ты, наверно, и сам понял.

— В катакомбах. И «сурок» не сам по себе взялся из ниоткуда, — сухо прокомментировал он.

— Кстати, он жив, — я спрятала улыбку. — Утёк под землю от тебя подальше. Нам нужно было время для подготовки. И свободная площадка без конкурентов.

— И это тоже очень своевременно... — приятель скривился. — Может, заодно и происхождение несуществующих «шакалов» объяснишь?

Я закатила глаза и цокнула языком:

— Знаешь, всегда мечтала, чтобы со мной наконец рискнули выяснить отношения. Но все не то боялись, не то стеснялись... Чего?

— Да ничего. Просто ребята попадались умные, — он глянул насмешливо, — понимали, что соврёшь — недорого возьмёшь. И не видели смысла получать в ответ ещё пару ушатов лжи.

— О, — я поджала губы, — печально. С одной стороны. А я другой... — я вдохновенно улыбнулась.

Повисло молчание, заполненное шелестом сосновых макушек. Ненадолго. Илья раз глянул на меня исподлобья, второй, сощурился и заметил:

— Ты выглядишь так, будто обманула целый мир.

— Пока нет. И не целый, а небольшую, но вредную его часть, — я вытянула босые ноги и пошевелила пальцами. — Но я собираюсь. Вернее, мы. И это будет обман десятилетия.

— Что ж так слабо? — он иронично поднял брови. — Почему не столетия?

— Потому что я очень скромный человек, — с достоинством отозвалась я. — И не собираюсь загребать себе всю славу. Да рано и делить шкуру неубитого медведя.

Снова повисло молчание.

— Собственно, Илюх, я забежала на минутку, — теперь я заговорила первой. — Избавиться от «бабочки»…

— ...и велеть никуда не соваться, — продолжил он едко.

— Напротив, — я повернулась к нему и улыбнулась. — Мы не требуем от природы невозможного, а тебя нереально оторвать от твоей нечисти. Однако Ужка попыталась и подсыпала тебе в чай снотворного.

— Да? — приятель озадаченно ущипнул себя за щеку.

— Ты спишь, — подтвердила я, — а я тебя разбужу. Но об одном попрошу — ничему не верь. Вообще. Не ломай модель, — и отвернулась: — меня ждет увлекательнейшая игра — самая сложная из всех прежних. Поболей за меня. И, дара ради, не вмешивайся, что бы ни увидел.

— А-а-а, — понял он, — готовишься? Морально собираешься?

— Сотни масок, тысячи ролей, помнишь? — я встала. — Бездна опыта. Полная готовность. И полная неготовность. Есть три вещи, к которым никогда не получается должным образом приготовиться, — смерть, любовь и жизнь. И жизнь — это самая паскудная штука. Самая затяжная и непредсказуемая.

— Это была пятиминутка нытья и страданий? — приятель поднял голову. — Конечно, поболею. Я, между прочим, твой давний фанат. Местами.

— То есть при живой встрече не придушишь за всё хорошее? — я усмехнулась.

— Соблазн велик, — признал Илья, — но я обещал Анатолю Михайловичу выдать тебя на нужды науки. Он пригрозил, цитирую, что отравит любого, кто рискнет помешать ему испытать новое изобретение, удовлетвориться результатами и любоваться ими всю оставшуюся жизнь. А я его слишком уважаю, чтобы перечить. Но что-нибудь придумаю, — добавил великодушно. — Одно ж фанатеет, а второе требует компенсации морального вреда.

И у меня на душе так потеплело, что жить захотелось. Да, и всё решит не то, у кого круче нечисть и источники, нет...

— Вставай, — я протянула руку. — Тебе пора.

— А тебе? — он встал и сжал мою ладонь.

— Ещё есть в запасе минут десять. И мечта, — за неимением трости я указала на лестницу свободной рукой и топнула: — Одолеть это проклятое орудие пыток на своих двоих, без трости, обезболивающих и Русиных манипуляций. Пойду и осуществлю. Порепетирую, — и мягко толкнула его в грудь. — С даром, Илюх.

— Стоп, — он устоял на ногах и потребовал: — Подсказку. Бабушка говорила, что сны — это территория ведьм, где им всё можно. Наблюдать за нечистью всегда интересно, но не всегда безопасно. Забрала одну подсказку — давай другую.

Я поколебалась, оглянулась на лестницу и быстро сказала:

— Ладно. Эф может быть много. И их будет много. А вот Аделина одна. Но чтоб я этого имени не слышала. Не свети им. Рано. Иди, — и вытолкнула его из сна.

И сама проснулась, не успев осуществить мечту. На меня в упор смотрело несколько горящих глаз — три «ящеркиных» и один лунный, огромный красно-оранжевый, закрывающий треть неба. Я потянулась, потерла затекшую от неудобной позы «сидячего сна» поясницу и негромко спросила:

— Тишина?

«Ящерка» кивнула. Ухватившись за низкую ветку, я встала, поправила одежду и проверила карманы: все шесть на широких спортивных штанах забиты необходимыми зельями — больше мне этой ночью ничего, кроме «сонных царств», не понадобится. Но сущность старой перестраховщицы всё же заначила кое-что в карманах толстовки. Да и не всегда я — перестраховщица. Иногда я просто... вещая.

— Иди, — я посмотрела на «ящерку». — И держись от меня подальше, пока не позову. Лучше вообще помоги тем, кто у приюта, — там будет жарко. Я справлюсь, не волнуйся.

Верная подруга изобразила недовольство, раздув клобук и сплюнув чем-то огненно-дымящим, но послушно юркнула в кусты. Прошуршал хвост, и лес снова накрыла тишина. Та, которую я не любила больше всего, — глухая, абсолютно беззвучная, затаившаяся. Когда каждый шаг кажется запредельно громким, когда вздрагиваешь от еле слышного шороха, и нервы, натянутые тетивой, готовы сорваться, отправив в полёт стрелу, испугавшись собственного же громкого дыхания или неосторожного движения. Или, как в моём случае, не стрелу, а бомбу. Благо, я избавилась практически от всего опасного.

Ночь, перевалив за полночь, расползалась по лесу густым озёрным туманом. Наступив на «ящеркино» заклятье и потушив искры, я осторожно, шаг за шагом, пошла по тропе к озеру. Загодя я исходила лес вдоль и поперёк, выучив все ямки и кочки, и могла передвигаться хоть с закрытыми глазами, хоть на ощупь, хоть бегом, хоть ползком. И малейшее отступление от привычного — внезапное дерево или куст — будет знаком. Как и внезапное насекомое или злосчастный дневной ворон. Или...

— Выходи, — под зельем ночного видения и расширения пространства я видела чётче и дальше обычного. И сразу заметила быстрое движение стоячего воздуха.

Туман поглощал лес, как ночь поглощает день, оставляя видимыми осколки и скрывая целое, — из хмарной пелены торчали лишь отдельные влажные ветви и островки земли. И не заметить качнувшуюся на расстоянии вытянутой руки ветку было крайне сложно.

— Выходи, — повторила я миролюбиво.

Секунда — и на тропу вышла вторая я. Бегло изучив осунувшееся лицо, лихорадочно блестящие тёмные глаза, напряженно-неуверенную позу и точь-в-точь мою нынешнюю одежду, я глянула вниз, заметила деталь, о которой знали лишь мы с «богомолами», и улыбнулась.

— Как обстановка? — я расслабленно сунула в карманы озябшие руки. Ночная сырость неприятно пробирала даже под ударной дозой согревающего зелья.

— Как в болоте, — отозвалась нечисть неуловимо моим голосом. — Тихо и тухло. Выжидают.

— Тогда и мы подождем, — я кивнула.

«Богомол» повернулся и моей же неуверенной, без привычной-то трости, походкой поковылял по тропе к озеру. Я хмуро посмотрела вслед нечисти, впервые видя себя со стороны, и решила сдаться своей группе поддержки — как только, так сразу и без возмущений. Протез — не протез, изобретение — не изобретение, чёрт с ним. Хочу одолеть лестницу. Восклицательный знак. Три.

— И как долго? — в голосе «Эфы» отчётливо проступила нервная детская порывистость.

Хм, а я вроде себе мальчика в помощь выбрала, а не вечно голодную девочку...

— Терпение, — я внимательно прищурилась на нечисть. — Как говаривал мой дед, когда мы ездили на рыбалку, поторопишься — всю рыбу распугаешь.

«Эфа» обернулась и тихо, извиняясь, пояснила:

— Я без второго — как ты без трости-опоры. Переживаю. Мы не умеем поодиночке. Никогда не расставались.

Понятно...

— Но ведь однажды придётся, — мягко заметила я. — А эта пантомима, поверь, ненадолго. Наблюдатели, конечно, будут тянуть — или до последнего, или пока меня не загребут и не стребуют необходимое. Но не до рассвета. Солнце разгоняет призраков, а под их прикрытием работать проще. Ночь полнится выдумками и страхами, которые работают на наблюдателей лучше наших боевых хуфий и перерожденных.

— До рассвета ещё часов шесть, — вздохнула нечисть.

— «Ещё»? — я улыбнулась. — Это даже для человека короткий промежуток, а уж для нечисти-то...

— Но не когда волнуешься, — серьёзно возразил «богомол», поводя плечами и медленно топая впереди, то пропадая в тумане, то появляясь.

— Терпение, — повторила я. А что ещё скажешь?..

Мы почти замкнули опоясывающее озеро кольцо, когда наконец клюнула первая рыбка. Шевельнулась вязкая хмарь, выпуская на тропу впереди сутулый силуэт, и «богомол» настороженно замер. Я в три шага настигла свою спутницу, обогнала и обнаружила, что Эф на тропе прибавилось. Очередная «я» стояла напротив, опираясь на трость и удачно копируя мою позу. Но неудачно — меня, и во всём, от длинных, забранных в высокий хвост косичек до любимых джинсов с молниями на штанинах и кед со стразами.

— Устаревшие сведения, приятель, — я сорвала крышку с «сонного царства». — Ваша разведка работает отвратительно.

Единственная возможность опередить нечисть — это сбить её с толку. Однозадачная, она теряется, когда что-то идёт не по плану — когда он летит в пропасть и тащит за собой. Тогда она либо шустро сбегает, либо страшно тупит. И я воспользовалась последним, отпихнув в туман ошарашенного «богомола» и метнув под ноги третьей «Эфе» заветный флакон.

Золотой вихрь — секундная вспышка — и мумия, скалящая зубы с узкой тропы. Я поджала губы. Жаль, не «ворон». Очередное «яйцо» в теле одержимого. Но всё же минус один. Осторожно наклонившись, я подобрала флакон и закрыла крышку. Первый пошёл.

— Он что, под меня хотел подделаться?! — бездна возмущения в ломком мальчишеском голосе. — То есть... под меня-тебя?!

— Да. Представляешь, каков мерзавец? — невольно улыбнулась я, выпрямляясь и пряча флакон в свободный карман.

Пауза, и бесконечно встревоженное:

— Вещая... это не я. Я никому... — голосок задрожал.

И опять права призрачная наставница: они сильные, мудрые, очень старые по нашим меркам, но всё же дети. Нас, людей, делают взрослыми не прожитые годы, а жизненный опыт и его анализ. И вот этого-то нечисти ой как не хватает.

— Знаю, — я обернулась. — Это я. Это часть плана, не волнуйся.

Снова длинная пауза, заполненная задумчивым сопением, а потом в чёрных глазах нечисти сверкнули лиловые всполохи, и «богомол» хищно осклабился:

— Ты его сделаешь, вещая. А я помогу.

— Твоими молитвами... — подмигнула я. — Идём дальше.

— Опять вокруг озера? — «Эфа» крутанула головой так, будто не имела шеи — и позвоночника, быстро изучив местность.

— Ты по грибы когда-нибудь ходил? — я пошла вперёд, шаг за шагом мышечной памятью вспоминая тропу и соображая, где именно мы находимся — в какой «приозерной» точке.

 — Конечно, — «богомол», судя по восстановленному «моему» голосу, успокоился. — Праведная идущая любила собирательство — травы, ягоды, цветы... О!

— Вот именно, — подтвердила я. — Скучнейшее занятие — но очень полезное. И именно им мы сейчас и занимаемся. Собирательством. Возможно, всё самое интересное пройдет мимо нас, зато мы закончим дело с полной «корзинкой» и удовлетворением от результата. И свежим воздухом впрок надышимся.

Как только мы отошли подальше, за нашими спинами раздался тихий всплеск. «Богомол» напружинился, но я подняла руку, успокаивая его:

— Хранитель озера забрал свою плату за помощь, — объяснила негромко. — Туман — его подспорье. И не только туман.

«Эфа» чуть не ляпнула, когда же случится чудо в виде обещанной награды-еды, но удержалась, понимая. Не всё необходимое сделано. И плата хранителю и «богомолам» несоразмерна: мумия не идёт ни в какое сравнение с тьмой стародавних.

— Не волнуйся и верь нам, — негромко попросила я, продолжая путь. — Вещая видящая сказала, что знает о твоей ведьме. Пока вам рано встречаться — она совсем малышка. Но вы встретитесь. И будете жить. Терпение, дружище.

— Терпение — и хождение по кругу? — он вздохнул.

— У людей, — я неспешно побрела вперёд, чуть прихрамывая, — есть замечательная поговорка: каждый гриб ждет своего грибника. И ради него, этого чудесного грибочка, люди готовы ходить одними и теми же маршрутами. Ведь минуту назад хитрый гриб спрятался в папоротнике, а через час решит, что готов. И человек, если не поленится, обязательно его найдёт. Даже если трижды придется пройти одним и тем же путём.

— Вещая, — «богомол» тихо и по-детски хихикнул, — ну и сравнения у тебя...

— Они будут приходить. И исчезать, — я остановилась передохнуть в нужном месте и сразу заметила старый пенек. — И бежать на поиски. И опять пропадать. Пока не сообразят, где собака зарыта. А мы за это время соберём всё, что наше.

Я осторожно опустилась на пенёк, вытянув левую ногу, а нечисть пристроилась рядом, сев прямо посреди тропы. Подвижная туманная хмарь, помедлив, обтекла мою копию, скрыв по плечи. Я позволила себе минутку медитации и зажмурилась, считая, анализируя... угадывая.

— Да. Верно, — протянул вдруг «богомол», и его голос был до того странным, что я открыла глаза.

Лицо — застывшая восковая маска, взор — опасная грозовая ночь, руки — хищные когтистые лапы.

— Да, — повторил он и нехорошо ухмыльнулся. — И нам не будет скучно, вещая. Уже нет. Не сейчас.

— Где?.. — я замерла настороженным сусликом.

— К тебе идёт. Впереди. Спрячусь, — и нечисть, отступив лишь на шаг, скрылась в белесой пелене.

— Осторожнее, — напомнила я, вставая. — У тебя нет родного физического тела — и нет той силы, чтобы...

— На недоделка хватит, — глухо выдохнуло из тумана.

Лады...

Опершись о влажный древесный ствол, я до боли в глазах щурилась на непроницаемую хмарную стену, гадая, чье же обличье выберет очередной безымянный, и кого только ни вспомнила — и Гюрзу, и Ужку, и даже Русю, и старших отступниц, и, ясно дело, снова Илюху, — но ошиблась. Нечисть приняла вид той, о ком я, признаться, практически забыла, завертевших в делах.

Мелькнувшая тень — и на тропе появилась запыхавшаяся Анюта. Короткие светлые волосы, убранные за уши, испуганные глаза, куцая курточка. Я попеняла себе за недогадливость. Конечно, кого ещё из отступниц я так мало знаю (вообще, считай, не знаю), но волноваться буду почти как за Русю — за последнюю-то ведьму-шепчущую... И её крови в лаборатории наблюдателей полно.

— Эфа! — выдохнула «Анюта». — Это правда? Святилище здесь появится — правда?..

— Конечно, — кивнула я, отмечая, что эта зажатая и исключительно вежливая девочка даже не поздоровалась. — И я даже покажу, где и когда оно появится. Но прежде надо показать, что достойна.

— Но ведь я же... — возмутилась она.

— Перед Верховными все равны, — я переступила с ноги на ногу и обратно — Готова?

«Анюта» заколебалась:

— Э... Ну...

— Это нетрудно, — я ободряюще улыбнулась и отступила от дерева. — Просто найди меня.

И рядом соткался из тумана «богомол», улыбаясь широко и радушно. Но нечисть этого явного огреха в образе не заметила. В любой форме и в любом виде она полагалась на другое — на обоняние, выдавая себя с потрохами. И «шепчущая» выдала: тень удивления в глазах, и тонкие ноздри, инстинктивно шевельнувшись, раздулись, втягивая воздух.

— Попался, — мстительно прокомментировал «богомол».

«Анюта» оскалилась, напружинилась, и её лицо «потекло», теряя краски и превращаясь в серую мазню, а глаза вспыхнули нестерпимо-голубым. Я попятилась, давая нечисти пространство для манёвра, но она не особо в нём нуждалась. «Богомол» сделал только один шаг, и поддельная «шепчущая» забилась в крепком захвате.

Я невольно отступила ещё на шаг, доставая из кармана очередной флакон с «царством». За спиной моей нечисти взметнулись тени стрекозиных крыльев, по бокам проступили силуэты гигантских лап, и сочно щёлкнули зубы. Безымянный закатил глаза, засучил ногами, но «богомол» не дал ему ни единого шанса. Снующие по теневому телу лиловые разряды собрались в одной точке, сконцентрировались в свободной правой руке и жахнули по безымянному. Он дёрнулся, задымил, и на тропу рухнула мумия, а в теневой лапе «богомола» рваной чёрной тряпкой обвисла сущность.

— В сторону! — крикнула я.

— Можно?.. — едва не сорвался мой помощник.

— Быстро, — смирилась я с неизбежным. — Чуть-чуть. И не повреди память.

Снова щёлкнули зубы, «тряпка» уменьшилась, а «богомол» выпрямился, повернулся ко мне, лихорадочно сверкнул лиловыми глазами и сипло сообщил:

— Ещё. Люди.

— Отдай безымянного, — я сурово взялась за пробку. — Помни, мы же обещали. Держи себя в руках. Себя, — повторила резко, — а не добычу. Отпусти. Ну же!

«Богомол» вдруг хлюпнул носом как ребенок, у которого отняли заветный леденец, и швырнул сущность на тропу, поближе ко мне. И снова золотой вихрь, горячая от «новоселья» бутыль, бурлящая жидкость — и вязкая тишина. Я закрыла пробку и прислушалась, но туман поглощал все звуки, даже эхо нашего недавнего спора.

— Сколько? — спросила хрипло.

— Пять. Или семь. Или... десять, — заколебался мой спутник. — Не понимаю. Запаха вроде на пятерых, но движения...

— Это иллюзии. И одухотворенные мысли, — я спрятала флакон в карман. — Фишки иллюзионистов и телепатов. Полагайся только на запах. И... помоги мне. Надо спуститься к озеру. Сойдём с тропы. А мумию пока не трогай. Пусть лежит. Пригодится.

В этом месте спуск был очень крутым и гнусным для нездорового человека, но бежать до простой тропы времени не осталось. «Богомол» легко скатился по жухлой траве вниз и протянул ко мне призрачно-тёмную лапу — длинный жгут руки, широченная костлявая «ладонь» с длинными паучьими пальцами.

— Садись, — предложил он. — Не бойся, вещая.

Я села и словно в свёрнутом пуховом одеяле оказалась — холодном, проваливающемся, шуршащем. Рука живо спустила меня вниз по неудобным кочкам и выступающим из земли древесным корням, и «богомол» втянул конечность в себя, бережно вбирая каждый кусочек тьмы.

— Затаись, — посоветовала я, устраиваясь на ближайшей кочке и доставая из кармана небольшой серо-голубой голыш с вкраплениями слюды. — Не шуми и держи под контролем свои аппетиты. Людей мы обещаликое-кому другому. Не обессудь.

Мой спутник понятливо вздохнул и устроился рядом со мной по-турецки, любопытственно поглядывая за ворожбой. А я закрыла глаза, прижала ко лбу камень, прошептала наговор — и увидела: закрытое густым дымящимся облаком озеро, расползающийся по лесу туман. И я вдохнула, выдохнула и стала им — туманом.

Я не сходила с места — и шла. Мои бесплотные ноги проходили через пни и сквозь кусты, обтекали влажные стволы деревьев, скользили по жухлой траве и паутинным корням. Моё бесплотное тело текло холодной скользкой змеёй, не ощущая ни боли, ни усталости. А мои руки искали. Пятеро, да. Пятеро живых, горячих, с бьющимися сердцами. И многочисленные безликие тени, снующие по лесу подобно мне.

И прежде всего живых надо разделить.

Я подняла руку, соткав из тумана приметный силуэт, и поманила за собой одного оглянувшегося.

— Тебе добыча достанется, — прошептала на ухо. — Ты победишь. Ты выиграешь. Тебе слава. И повышение. Вдохни глубже и...

Он сорвался, молодой дурак — в погоню. И в озеро. Я быстро сгладила потревоженную воду, поглощая звуки. И снова скользнула к лесу, пощипывая по пути дурман-траву, разнося её запах, растворяя в сыром воздухе вязкий и сладковатый хмель.

— Мне что-то показалось... — неуверенно пробормотал следующий. — Здесь кто-то... есть.

— Проверь, — шепнула я, ненавязчиво обнимая его за плечи. — Один шаг, приятель...

И короткий полет в скрытый овражек. И древесные корни оплетают неподвижное тело, и новая трава прорастает сквозь добычу, и земля расступается, забирая своё, торопливо пряча труп под влажной листвой. И я устремляюсь за очередной жертвой.

Никакой видимости. Никакой опоры. Никаких подсказок. И никакой жалости. Вы пришли на чужую территориюс войной. Так получите, что хотели. Тяжелая душная тьма. Туман, хватающий за руки, заплетающийся в ногах, толкающий в спину. И насмешливо-довольный прищур оранжевой луны, скрытой тонкой пеленой облаков и высокими шатрами берёзовых крон.

Луна всегда краснеет от удовольствия. И сегодня у неё развлечений с избытком.

Последний наблюдатель с невнятным возгласом рухнул на тропу, споткнувшись о древние корни, и я присела над ним, зажимая рот и нос. Несколько конвульсивных хватов, и мшистые корни деловито потащили свою добычу к озеру. Я встала и раскинула руки, наблюдая. Тени растворились в серебристо-седой мгле, и в лесу не было ни души — ни одной. Кроме моей души и духа Природы. Благодарю, дружище...

Убедившись, что с тропы лишние люди убраны, я медленно потекла обратно, осторожно пробираясь к озеру. Знакомые кусты, знакомый неудобный косогор, по которому сейчас я легко сползла туманной змеёй — и давно забытая боль, берущая даже через ударную дозу зелья, притупляющего чувствительность.

Сначала резко ударило в грудь — возвращением, потом зажгло лёгкие, и холодный сырой воздух показался обжигающе-горячим. А потом всё тело скрутило судорогой, и я кашляла и дышала, дышала и кашляла. Лицо горело, по щекам текли едкие «луковые» слезы, в ушах бил набат. И, как показали последующие события, бил не зря — предупреждал. Но я с отвычки была так занята дыханием, что...

— Ш-ш-ш, вещая, — проворковала знакомая чёрная фигура, протянув руку к сжавшемуся комочком телу «богомола». — Не надо резких движений и ненужных слов. Не лишай нас с пареньком выбора. Он ведь тебе глянулся, этот малой? Так дай ему шанс.

Я, часто моргая, уставилась на «ворона».

Просочился, замаскировавшись иллюзорной или ментальной тенью, зараза же ты паскудная...