Глава 27

- Лиговка, барыня... – вполголоса пробормотал Григорий, когда мы свернули в узкий переулок. - Место гиблое. Нехорошее… Тут даже жандармы по трое ходят. Я промолчала, вглядываясь в серую мглу. Место и впрямь было неприятным. Облупившаяся штукатурка на домах, мутные окна. Под колесами хлюпала нечистотами незамерзающая жижа, а из подворотен тянуло холодом и кислым запахом дешёвой сивухи. Смолянистый след, пульсируя, привёл меня к приземистому двухэтажному флигелю, стоящему особняком от остальных построек. Я спрыгнула с козел, жестом приказав жандармам затаиться. Моя охрана тут же растворилась в тени штабелей гнилых досок. Подойдя к обитой рваным войлоком двери, я постучала кулаком. Послышалось шарканье, и заскрипел засов. В образовавшейся щели показался сутулый старик в засаленном армяке, от которого за версту несло махоркой и потом. Его лицо, заросшее седой колючей щетиной, выглядело помятым. Но самым страшным был его левый глаз, затянутый пеленой бельма. Он смотрел куда-то в пустоту, в то время как правый, маленький и острый, впился в меня. Но, увидев дорогую ткань моего пальто, старик вдруг расплылся в подобострастной маслянистой улыбке, обнажив чёрные пеньки зубов. - Чего вам надобно, барышня? Никак, дорогой ошиблись? В наших краях такие лебёдушки — редкость... Мой взгляд скользнул за его спину. Там, в полумраке тесного коридора, на грязном полу я отчётливо увидела тот самый смолянистый след. Пока старик рассыпался в комплиментах, мои глаза фиксировали детали. В разрезе его грязной рубахи на засаленном шнурке притаился амулет - потемневшая от времени и пота кость с какими-то выцарапанными знаками. По краям дверного проема висели пучки сушёной полыни, переплетённые с птичьими лапами. А на самой притолоке я заметила едва различимый символ, призванный удерживать души в узде. Отец Зосима, храни его Господь, научил меня разбираться в таких вещах. Я понизила голос до доверительного шёпота: - Мне нужен тот, кто поможет в одном... кхм... непростом деле... Любовном... Я хорошо заплачу. Вы понимаете меня? Старик обвёл взглядом пустынную улицу за моей спиной, а затем снова уставился на меня. - А чего ж тут непонятного, голуба? Входи, входи, касатка. Сейчас разберёмся с твоим делом. Разве ж можно такой красавице в её беде не подсобить? Он отступил вглубь, шире распахивая дверь. Я переступила порог, и в нос тут же ударил тяжёлый густой запах: табак, кислая капуста и горьковатый аромат травяного отвара. Внутри было еще мрачнее, чем снаружи. Единственный источник света - крохотное, засиженное мухами и покрытое слоем многолетней пыли оконце. В мутном свете, льющемся из него, старик казался еще более омерзительным. Он не сводил с меня глаз, беспрестанно потирая костлявые руки. И вдруг, прищурившись, спросил: - А что это с тобой, милая? - его взгляд скользнул по моему грязному пальто с прорехой на плече. - Никак спешила очень? Я достала из рукава носовой платок и картинно приложила его к глазам. Потом громко высморкалась и с придыханием ответила: - Ах... это... Собаки! Огромные... Хорошо, кучер мой, не из робкого десятка, кнутом их отогнал. Я уж думала: всё... Богу душу отдам! При упоминании Бога лицо старика на миг исказилось в злобной гримасе. Он быстро сплюнул через плечо и пробормотал: - Да... собак здесь тьма... бегают... пропитание ищут... Людей иногда задирают... Намедни вот Катьку Бесстыжую из местных... тоже собаки, говорят, загрызли. Всё лицо обглодали, только по гребню в волосах и узнали. Страшное дело, барышня... Старик жестом пригласил меня следовать за ним. - Иди за мной. Сейчас мы все твои печали заговорим. Мы вошли в комнату без единого окна. Полумрак разгоняла лишь пара дешёвых сальных свечей. Они нещадно чадили, наполняя воздух вонью горелого жира. От печи, натопленной докрасна, шла такая жара, что у меня сразу выступил на лбу пот. Вдруг мой взгляд зацепился за приоткрытый ящик буфета. Там сверкнуло что-то яркое. Да ладно… Нить крупного жемчуга, золотой браслет с зеленоватыми камнями, кольца... Это были явно не дешёвые побрякушки, а настоящие сокровища.Я огляделась. Странное место. На фоне обшарпанных стен и слоя вековой грязи на полу мебель выглядела вызывающе: массивный дубовый буфет с искусной резьбой и настоящие венские стулья. Словно их выдернули из приличного особняка и бросили в эту конуру. Старик суетливо задвинул ящик бедром и ткнул пальцем на один из стульев: - Садись и рассказывай, барышня. Чего приключилось? Любовник охладел? А может, муж даму какую заимел? Такое я быстро поправлю. Станет, как привязанный за тобой ходить, шагу без твоего дозволения не ступит. Сохнуть будет... Меня Герасим Терентьевич величать. А тебя? - Татьяна, - ответила я, улыбнувшись. - Так что, Татьяна, о чём сердечко мается? - Да вот муж загулял. Вернуть хочу. А соперницу... наказать так, чтоб и смотреть на себя в зеркало не могла. Сможете? Герасим Терентьевич усмехнулся. - Накажем, лебёдушка моя… Хочешь, паршой в одночасье покроется, вся изноет? А хочешь, в муках помирать будет, сохнуть, как щепка? Как заплатишь, так и воздастся. Принесёшь вещицу её какую, нательную? - Хорошо заплачу, - ответила я, а сама в этот момент чуть приоткрыла «дверь», впуская в себя тех, кто мог обитать в этом месте. – И вещицу принесу. И тут на меня обрушилась настоящая какофония. Это был не просто шёпот, это был вопль сотен незримых ртов. Они были повсюду... «Помоги... ты слышишь нас! Ты видишь!». «Освободи… холодно... так холодно...». Я почувствовала, как по спине потекли ручейки холодного пота. - Что с тобой, красавица? – старик внимательно посмотрел на меня. – Никак от жары дурно стало? - Да, натоплено у вас, - я обмахнулась перчатками. – Так что вы говорите мне нужно вещь соперницы принести? Старик медленно поднялся со стула и подошёл почти вплотную. Он склонился к моему лицу, и его правый, живой, глаз впился в меня, словно буравчик. - О чём вы говорите? - я постаралась вложить в голос максимум недоумения и лёгкого испуга, комкая в руках платок. - Я ведь только… мужа вернуть…- Не за этим ты пришла, лебёдушка… Ох, не за этим… - губы старика растянулись в недоброй усмешке. Терентьевич выпрямился, подошёл к неприметной низкой дверце в углу, за которой видимо, скрывался спуск в погреб, открыл её и позвал: - Выходи-ка, Анфисушка. Покажись гостье. В ответ из темноты донеслось шуршание, а потом из полумрака погреба показались синюшные пальцы с грязью под ногтями. Ну а следом появилась моя «старая знакомая». Челюсть покойницы была слегка перекошена, а в пустых, подёрнутых белесой дымкой глазах ничего не отражалось. - Помощница моя, - Герасим Терентьевич почти по-отечески улыбнулся ей. - Новенькая. Они ведь, Татьяна, долго не задерживаются… Сама понимаешь, тело человеческое без жизненной искры - сосуд недолговечный. Стухнет быстро, как ни заговаривай. Ну так что, барышня? Будешь и дальше про «мужа» сказки сказывать или сразу тебя Анфисушке отдать? Я медленно поднялась и сделала несколько шагов к старику, чувствуя себя абсолютно спокойной в этой душной, пахнущей тленом комнате. Это зло было неопасно для меня. - Зачем они тебе, Герасим Терентьевич? Для чего ты издеваешься над теми, кто заслужил покой? - Как зачем? - он по-птичьи наклонил голову, и его усмешка стала еще шире, обнажая гнилые зубы. - Ох, лебёдушка… Они мне всякие бирюльки носят. Колечки, цепочки, крестики золотые... Камешки, опять же… Колдун любовно погладил задвинутый ящик буфета, где прятались сокровища, добытые мёртвыми руками. - Ещё немного и съеду я из этой конуры. Глядишь, и сам барствовать начну... На приворотах да порчах много не заработаешь. А покойнички одну пользу приносят. Приказы исполняют чинно. Ну что, всё? Узнала ответ на свой вопрос? А теперь сама рассказывай, зачем явилась. Кто такая? Я смотрела на Анфисушку, и мне было до безумия жаль её. Это тело, когда-то любимое кем-то, дышавшее, смеявшееся, теперь превратилось в пустой мешок, в марионетку... Души в нём не было. Терентьевич запер её где-то, оставив здесь лишь гниющую плоть, послушную его воле. - Слушай, дед… - я отвела руку назад и нащупала тяжёлую ступку. - Вряд ли у тебя барствовать получится. Ты бы губу скатал. Брови старика поползли вверх: он явно не ожидал от «барышни» такой лексики и такого тона. А я резким движением метнула ступку прямо в него. «Снаряд» пролетел в считанных сантиметрах от чадящих на буфете свечей в облезлом подсвечнике, и на мгновение мне показалось, что время замедлилось. Терентьевич начал было поднимать руку со скрюченными пальцами, но ступка оказалась быстрее. Она с глухим стуком встретилась с его лбом. Колдун охнул, его голова дёрнулась назад, а тело, потеряв равновесие, завалилось на пол. Лишившись невидимых нитей, которые удерживали её в подчинении, Анфиса вдруг замерла, а потом медленно повернулась в мою сторону. - Ну что, подруга, - прошептала я. - Сейчас попробуем тебя освободить... Я бросилась к двери и распахнула её настежь. Холодный воздух ворвался в душную каморку, разгоняя затхлый запах. - Эй, ребята! Сюда! Жандармы появились передо мной мгновенно. - Забирайте деда. С остальным я разберусь сама. Полицейские забежали в дом, подхватили обмякшее тело колдуна под мышки. Тот задёргался, ловя ртом воздух. А потом начал быстро шептать, брызгая слюной: - Трын-трава, очи застилай, морок напускай, кость в кисель превращай! Глядишь - не видишь, уши есть - не слышишь, под ноги не смотри, в омут иди... Заклинаю адовой злостью, покойничьей костью… Но рыжий только хохотнул: - Зря стараешься, чёрт старый! Не берёт нас твой морок! Мы люди особенные! Иначе не служили бы здесь. А ну пошёл, нечисть!.. Когда за жандармами захлопнулась дверь, я огляделась. В углу, где зиял чёрный проём погреба, было пусто. Похоже, Анфиса спряталась внизу. Я подошла к покосившейся полке и взяла маленькое зеркальце в потемневшей оловянной раме. Рядом нашёлся огарок настоящей церковной свечи, которую Терентьевич, видимо, держал для своих колдовских нужд. Присев за стол, я поставила зеркало перед собой и зажгла свечу. Стоило мне приоткрыть «дверь», как тысячи незримых нитей начали натягиваться и вибрировать. - Упокой, Господи, души усопших, раб Твоих, иже в плену лукавого и в узах смертных неправедно удержаны… - закрыв глаза, зашептала я. - Всякое узо и клятву разреши, всякую печать некромантскую сокруши. Омой их, Господи, светом Твоим, очисти от скверны принуждённой. Несть бо человек, иже жив будет и не согрешит, но Ты Един еси без греха, и правда Твоя - правда во веки... С каждым словом воздух в комнате становился чище. Я открыла глаза и увидела в зеркале, как за моей спиной начали проявляться светлые блики. Смутные, почти прозрачные, они проплывали мимо, задерживаясь на секунду у пламени свечи, словно греясь перед долгой дорогой. - «Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная... В этот момент я увидела в зеркале ясные глаза, полные бесконечной, невыразимой благодарности. Анфиса! Девушка склонила голову, словно прощаясь, и её губы беззвучно шепнули: «Спасибо». - Иди с миром, - тихо сказала я, и пламя свечи, взметнувшись в последний раз, погасло. Позади раздался осторожный голос: - Татьяна Фёдоровна, вы закончили? Я повернулась и увидела того самого жандарма с рыжими бакенбардами. - Да… Всё кончено. Но осталась ещё одна важная вещь. Там, в подвале тело. Это девушка Анфиса. Нужно достать его и обязательно найти родственников, чтобы похоронить по-человечески. А ещё. В ящике буфета лежат краденые драгоценности. Их бы хозяевам вернуть. - Всё сделаем! - жандарм вытянулся во фрунт* и приложил руку к козырьку фуражки. - Не извольте беспокоиться, Татьяна Фёдоровна. Мы девицу на телеге в участок доставим, а там и по книгам найдём, чья она была. - Благодарю. Как вас зовут? – невольно улыбнулась я. Рыжий жандарм чуть смутился и снова вытянулся: - Младший унтер-офицер Степан Хромов. К вашим услугам! - Что ж, надеюсь, сработаемся, унтер-офицер, - я поднялась. – Пойдёмте на свежий воздух. Степан твёрдым шагом направился к двери. А я вдруг заметила, как одна из досок деревянного пола подскочила вверх. В образовавшейся щели лежала небольшая, но довольно пухлая книга. - А вот и колдовское наследие… - хмыкнула я, поднимая фолиант. А потом посмотрела по сторонам и шепнула невидимому помощнику: - Спасибо… ----------- «Вытянуться во фрунт» - встать по стойке смирно, подтянуться, вытянуться в струнку, выказывая внимание и уважение.