Глава 30

Женщина, стоявшая к нам полубоком, поливала растение из медной лейки. Она повернулась, и её внимательный взгляд оценивающе обследовал весь мой внешний вид. Анне Павловне на вид было около пятидесяти. Тронутые сединой волосы уложены в гладкую причёску, лицо строгое и неулыбчивое. Платье из тёмной шерсти застёгнуто на все пуговицы до самого подбородка. На груди тускло поблёскивал массивный серебряный крест на длинной цепочке.Швейцар распахнул двери, и я оказалась в просторном кабинете. Первое, что бросилось в глаза — огромный раскидистый фикус в кадке. Его глянцевые листья почти закрывали дневной свет. - Добрый день, Татьяна Фёдоровна? – холодно поприветствовала меня хозяйка кабинета. - Признаться, мы не часто видим молодых особ, решающих почтить нас своим вниманием. Прошу вас, присаживайтесь. Чем обязан приют вашему внезапному порыву милосердия? - Видите ли, Анна Павловна... мой покойный супруг обладал на редкость нежным сердцем и бесконечно любил детей. Господь, увы, не сподобил нас разделить радость родительства. И в свои последние часы муж взял с меня слово. Он просил, чтобы я не замыкалась в своём горе, а дарила нерастраченную заботу тем, кто в ней нуждается больше всего. Генерал верил, что молитвы этих чистых душ и мои добрые дела станут для него утешением... там, в лучшем мире. Директриса слушала меня, и её тонкие пальцы продолжали механически поглаживать лист фикуса. Лицо женщины оставалось непроницаемым. Наконец она отставила лейку и вытерла руки о белоснежный платок. - Что ж, похвальное стремление, Татьяна Фёдоровна. Позвольте узнать, желаете ли вы просто передать дары и ограничиться этим? Или же у вас есть намерение лично познакомиться с нашими подопечными? Мы ценим разовые пожертвования, но те, кто готов вкладывать в детей своё время и душу на постоянной основе, у нас на особом счету. - О, я очень желаю их видеть! И готова помогать по мере своих скромных возможностей, - вполне искренне ответила я. - В таком случае, идёмте, - Анна Павловна сдержанно кивнула и направилась к двери. - Распорядок у нас строгий, ибо праздность - мать пороков. Сейчас у девочек старшего отделения час рукоделия: они чинят бельё и учатся вышивке. Это пригодится им в будущей службе. Мальчики же в мастерских осваивают переплётное дело и столярное мастерство. А младшие — в общей зале. У них час тихих игр перед обедом. Мы пошли по длинным коридорам с начищенными до блеска полами. И директриса продолжила свою нравственную речь: - Здесь прививают смирение и трудолюбие с малых лет. Можно сказать, что приют принца Ольденбургского — это кузница полезных обществу людей. Я старалась не отставать от неё и во все глаза смотрела по сторонам. В какой-то момент, когда мы проходили мимо закрытой высокой двери с табличкой «Лазарет», я кожей почувствовала холод, идущий оттуда. - Анна Павловна, - обратилась я к директрисе, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. - А много ли сейчас детей в приюте? Не болеет ли кто? Мне показалось, здесь очень тихо. Она остановилась и медленно обернулась ко мне. - Тишина - признак дисциплины, Татьяна Фёдоровна. А что до болезней... Господь испытывает нас, но мы справляемся. Я так понимаю, вы уже наслышаны о происходящем здесь? О тех нелепых домыслах, что плодятся за стенами нашего благочестивого дома? – Анна Павловна презрительно скривила тонкие губы. - Чего только не придумают невежественные люди. Как будто мало нам забот… Скажу вам больше: источник этих слухов здесь, в приюте. Они появляются из уст недобросовестной прислуги и некоторых воспитательниц. Но ничего. Я разберусь с этим. В этот момент из-за поворота, путаясь в собственных юбках, выбежала молодая женщина. Увидев нас, она воскликнула: - Анна Павловна! Герасимову совсем худо! Я уже позвала доктора Штальберга! - Что случилось?! Говорите внятно, Лидия Петровна! – директриса раздражённо поджала губы. - У Миши Герасимова пропал голос! - выпалила та, задыхаясь. - Он открывает рот, но ничего сказать не может! Если так пойдёт и дальше, слухи доползут до попечительского совета. Нас же закроют на карантин! Это уже четвертый за неделю... Воспитательница осеклась на полуслове и прижала ладонь к губам, осознав, что сболтнула лишнего при посторонней даме. Анна Павловна тоже повернулась ко мне. - Татьяна Фёдоровна, - произнесла она безупречно вежливым тоном, - вынуждена принести вам свои глубочайшие извинения. Как видите, возникли обстоятельства, требующие моего немедленного и решительного вмешательства. Безопасность и здоровье детей — наш первый долг. Я буду просить вас оставить нас на сегодня. Не стоит подвергать себя риску, пока мы не выяснили природу этого недомогания. Мы будем счастливы видеть вас снова, как только тучи над нашим приютом рассеются. - Разумеется, Анна Павловна, я всё понимаю. Буду молиться, чтобы Господь отвёл эту напасть, и всё разрешилось как можно скорее, - ответила я с понимающей улыбкой. Директриса коротко кивнула и, схватив воспитательницу за локоть, потащила её по коридору. Вскоре они скрылись за поворотом, а я быстро направилась за ними. За углом оказался ещё один длинный пролёт, уставленный высокими шкафами с архивами. Впереди хлопнула дверь. Я прибавила шагу и увидела в конце галереи приоткрытую створку. Ноги сами понесли меня туда. Затаив дыхание, я вжалась в холодную стену рядом. - Я только собрался уехать на обед! И вот опять! - раздался недовольный мужской голос. Видимо, это был тот самый доктор Штальберг. - Миша, ну же, не упрямься, голубчик... открой рот шире! Шире, я сказал! Наступила тишина. Прошло несколько минут, прежде чем доктор снова заговорил: - Я не нахожу объяснений, Анна Павловна! Это решительно выше моего понимания! Физиологически мальчик здоров: связки в идеальном состоянии, никаких воспалений или повреждений гортани я не вижу. Но звука нет. Это какой-то неизвестный мне недуг. И, боюсь, он передаётся от одного к другому невидимым путём. Нам не избежать огласки, нужно немедленно объявлять карантин и запирать корпус! Мы не имеем права это скрывать! - Вам не кажется странным, - вдруг подала голос Лидия Петровна, - что все пострадавшие дети поют в нашем церковном хоре? У остальных воспитанников, кто не посещает спевки, нет даже намека на болезнь. Этот недуг выбирает только лучших певчих. - Мы ещё не знаем механизмов этой заразы! - огрызнулся доктор, явно задетый тем, что какая-то воспитательница строит теории логичнее его собственных. - Боже мой... - Анна Павловна тяжело вздохнула. - И это случается с пугающим постоянством! Стоит только нашей благодетельнице прибыть на службу или репетицию, чтобы послушать наших «ангельских мальчиков», как ангелы после этого теряют дар речи. Мне уже невыносимо неловко! Что я скажу в следующий раз? Я замерла, стараясь даже не дышать. В голове вихрем проносились мысли. Значит, каждый раз, когда здесь появляется какая-то благодетельница, мальчики немеют. Кто же она? И кто этот призрак, блуждающий по коридорам приюта? Я быстро пошла обратно по коридору. Благо, сейчас все воспитанники и учителя были заняты своими уроками, и шанс с кем-то столкнуться минимален. Вновь оказавшись перед знакомой дверью, я надавила на ручку. Не заперто. Может, в кабинете Анны Павловны найдутся ответы? Войдя внутрь, я пробежала взглядом по комнате. Моё внимание привлёк портрет женщины, висевший рядом с портретом Императора. Красивая. Чуть за сорок. Высокие скулы, чуть надменный взгляд тёмных глаз, полные губы. Дорогие кружева на корсаже и обилие жемчуга свидетельствовали о немалом достатке. Я подошла ближе. Рядом с портретом в позолоченной раме висела богато оформленная грамота. «Глубочайшая признательность и сердечная благодарность многоуважаемой Варваре Алексеевне Рогожиной за неоценимый вклад в развитие и поддержку благотворительного учреждения Её Императорского Величества приюта имени принца Ольденбургского, а также за личное покровительство и щедрые пожертвования на нужды церковного хора.». Затылок обдало ледяным сквозняком, и я резко обернулась. Призрак женщины стоял у стола, и её взгляд, полный нечеловеческой жгучей ненависти, был прикован ко мне. - Кто вы такая? Что вы делаете в приюте? – я медленно пошла к ней. - Non ti avvicinare! – прошипел призрак. - Sia maledetta! Un’altra... Незнакомые слова эхом отдавались в голове. Я быстро схватила со стола карандаш, лист бумаги и стала записывать их на слух. - Un’altra segaligna al suo guinzaglio, - привидение начало терять плотность, превращаясь в серое марево. - Siete tutte uguali! Sulle tue mani c'è la morte e il suo oro. Non ti avvicinare! Мои пальцы порхали по бумаге. Я боялась, что не успею записать всё, что она говорит. - Mi avete rubato il respiro, mi avete rubato la pace! – в голосе женщины прозвучала боль. И призрак растворился в воздухе. Я спрятала листок с записями в ридикюль и покинула кабинет. Выйдя из приюта, я почти бегом дошла до экипажа и, захлопнув дверцу, позвала: - Адам! Он тут же проявился на соседнем сиденье со своей фирменной улыбочкой на лице. - Поручик, вы случайно не знаете итальянского? Мне нужно кое-что перевести, - спросила я, с надеждой глядя на него. - Увы, - он слегка наклонил голову, и в его глазах промелькнула тень сожаления. - В этом я не могу вам помочь, ma chère. Но вы вполне можете купить словарь и попробовать перевести сами. - Я не уверена, что правильно записала слова на слух, - разочарованно вздохнула я. Адам задумчиво постучал призрачными пальцами по подлокотнику, а потом его лицо просветлело: - Послушайте, Татьяна Фёдоровна. Вы могли бы обратиться за помощью к графине Стречиной. Она ведь заядлая театралка и прекрасно изъясняется на языке Данте и великих маэстро. К тому же её покойный муж долгое время состоял при посольстве в Риме. - Точно! - радостно воскликнула я. - Какой отличный совет вы мне дали, Адам! Заодно попрошу её сиятельство помочь мне попасть в дом к этой Варваре Рогожиной. Я не совсем уверена, что эта женщина причастна к странным событиям в приюте. Но проверить стоит. Вернувшись домой, я первым делом переоделась в халат и только потом спустилась в гостиную. Прасковья принесла чай и конверт без штампов и адреса отправителя. Но это уже не вызывало удивления, в отличие от самого послания. «Уважаемая Татьяна Фёдоровна. Нам необходимо поговорить с глазу на глаз и чем скорее, тем лучше. Буду ждать Вас сегодня ровно в семь вечера в Юсуповском саду на мостике у большого пруда. Там достаточно безлюдно, чтобы наш разговор остался только между нами. Д. А. Северский».