Глава 41

Утро встретило меня мрачным саваном. Небо над Невой затянуло грязно-серыми тучами, из которых бесконечно сыпалась мелкая колючая взвесь. Город казался эскизом, нарисованным углём на мокрой бумаге… всё расплывалось, теряло чёткость, тонуло в сырой мгле… К назначенному часу я облачилась в строгое платье и надела изящную чёрную шляпку с вуалью. Мне предстояло посетить не самое приятное мероприятие. Но как бы мне ни не хотелось этого делать, служба была прежде всего.Я стояла у окна, наблюдая, как редкие прохожие кутаются в шарфы, поднимают воротники, спеша по своим делам. И понимала, что не могу выкинуть из головы образ Северского. Его лицо, пугающие глаза, вкус того поцелуя, который оборвался так внезапно... Мысли о нём были как навязчивая мелодия, заставляя сердце замирать в странном предвкушении. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь унять жар, вспыхнувший на щеках при одном лишь воспоминании о графе. И ощущая на губах фантомный вкус его поцелуя: терпкого, как дорогое вино и опасного, как первый глоток яда… Мой разум кричал, что это опасно! Что Северский — существо, чья природа противоречила всему, во что я верила, всей моей духовной опоре! Но я понимала, что все доводы рассудка — лишь тонкая корка льда над бушующим океаном. Один его взгляд — и эта корка треснет. Я знала, что если он позовёт снова, шагну в этот омут без тени сомнения. Не потому, что слаба, а потому, что только в этой бездне я чувствовала себя по-настоящему живой… Экипаж уже ждал у подъезда, и вскоре колеса зашуршали по мокрой брусчатке, унося меня к дому Гжельской. Интересно, смогу ли я поговорить с духом усопшей или тот, кто её убил, сделал всё, чтобы она не раскрыла рта даже после смерти? В том, что Ольгу убили, я ни минуты не сомневалась. Но кто это сделал? Вальмонт? Неужели она в чём-то провинилась перед своим господином? А может, к смерти причастен Северский? Нет. Не его стиль. Граф бы просто погасил эту жизнь... А то, что обнаружили в доме Гжельской, не было обычным убийством. Это была изощренная насмешливая декорация. Когда экипаж остановился у дома Ольги, Григорий помог мне спуститься с подножки. И я на секунду замерла, в первый раз столкнувшись с ритуальной составляющей смерти. В глаза бросился еловый лапник, густо разбросанный перед входом. А на дверях уже висели длинные ленты чёрного крепа, намокшие от дождя. Я поднялась по ступеням, переступила порог и сразу почувствовала запах горящих свечей и уксуса, которым, видимо, обтирали покойницу. - Вы пришли почтить мою госпожу, Татьяна Фёдоровна? Это так мило… Я вздрогнула от неожиданности, услышав откуда-то снизу неприятный голос. А потом опустила взгляд. Передо мной стоял тот самый карлик, что служил извозчиком у Ольги. Он широко улыбнулся, демонстрируя частокол жёлтых, порченых гнилью зубов. В его глазах не было и капли скорби, лишь острое торжествующее любопытство. - Прошу вас, проходите в гостиную, - он согнулся в причудливом, почти шутовском поклоне, указывая короткой рукой на распахнутые двери, за которыми виднелся гроб. - Благодарю, - ответила я, стараясь не выдать охватившего меня отвращения, и решительно пошла вперёд. Гроб стоял на постаменте посреди комнаты, окружённый свечами. Окна были приоткрыты, и огоньки метались от сквозняков, бросая на стены уродливые дёргающиеся тени. В гостиной никого не было. Я медленно подошла ближе и посмотрела на покойницу. Ольгу одели в жемчужно-серое платье с высоким воротником. Но страшный багровый след от шарфа всё равно виднелся над кружевом. Кожа Гжельской приобрела серовато-жёлтый оттенок, губы посинели и подсохли, приоткрывая зубы. Но страшнее всего были глаза. Несмотря на старания обмывальщиц, веки прикрылись не полностью, и из-под ресниц на меня смотрела мутная, подёрнутая пленкой полоска белка. Казалось, Гжельская подглядывает за мной из своего небытия. И тут я услышала тонкий прерывистый всхлип, полный самого настоящего ужаса. Я резко обернулась и в самом углу, за складками тяжёлой портьеры увидела маленькую фигурку. Это ещё что такое? Осторожно приблизившись к ребёнку, я поняла, что передо мной совсем крошечная девочка, одетая в простое платьице с белоснежным передником. Лет пяти, не больше. Из-под светлых спутавшихся локонов на меня смотрели огромные зелёные глаза, полные недетского отчаяния. Малышка вцепилась в ткань шторы побелевшими пальчиками, а её щечки были мокрыми от слез. - Тише, маленькая... – прошептала я, опускаясь на колени. - Не бойся меня. Ты кто, милая? - Фима... - едва слышно выдохнула малышка. - Мама умерла... мне нужно быть здесь… Но я очень боюсь... Пожалуйста… позвольте мне уйти… Я протянула руку. - Иди сюда. Сейчас мы уйдём, - сказала я, вкладывая в голос всё тепло, на которое была способна. Фима медленно, будто преодолевая невидимую преграду, разжала пальчики, выпуская портьеру. И когда её крошечная ледяная ладошка коснулась моей руки, меня будто током ударило. В голову ворвался многоголосый гул. Я смотрела на эту кроху и видела в ней своё собственное отражение. Она была такой же, как я. Медиум в теле пятилетнего ребенка.- О Боже... - выдохнула я, чувствуя, как давит на виски. – Ты слышишь их постоянно? - Ты можешь выключить эти голоса в своей голове? Фима серьёзно кивнула, и в её зеленых глазах мелькнула удивительная для ребёнка мудрость. - Могу. Но с ними мне не так страшно. Они рассказывают сказки. И они никогда не уходят… В этот момент за моей спиной раздался резкий голос: - Серафима, подойди сюда и сядь у гроба. Меня окатило ледяной волной. Да это же тот самый убитый на кладбище альбинос…Я поднялась и обернулась. Возле дверей стояла горничная Ольги, а рядом с ней мужчина. Высокий, с кожей белее мела и волосами цвета свежевыпавшего снега. Горничная отступила в сторону, склонившись в почтительном, почти рабском поклоне. Мужчина подошёл к гробу и на мгновение замер, глядя на покойницу. Затем он медленно повернулся к нам. - Разрешите представиться, сударыня. Нуар де Вальмонт. Воспоминание о том, как он лежал на кладбищенской земле с перерезанным горлом, вспыхнуло в моём мозгу яркой вспышкой. Как?! Это невозможно! Никакое колдовство не может вернуть искру жизни в остывшее тело так безупречно! - Татьяна Фёдоровна Ведовская, - ответила я, слегка склонив голову. В этот момент горничная шагнула к девочке, и её пальцы, похожие на птичьи лапы, вцепились в плечо малышки. - Серафима, ты забыла о своем долге? Подойди к матери. - Не заставляйте ребёнка делать то, что она не хочет, - я бросила взгляд на руку служанки, и та убрала её с плеча девочки. - У Серафимы ещё есть родственники, кроме матери? - Нет, - процедила она сквозь зубы. - Ребёнок отправится в приют. Из холла послышались приглушённые голоса. Вскоре в гостиную вошло несколько человек. Видимо, те, кто знал Ольгу, пришли попрощаться с ней. Горничная отвлеклась от нас, встречая прибывших. А я принялась лихорадочно размышлять. Меня беспокоила судьба Серафимы даже больше, чем воскресший альбинос. - А вам к лицу печать моего брата, - прозвучал совсем рядом вкрадчивый голос. – И я понимаю его… Трудно не возжелать ту энергию, которой вы обладаете… Я думаю, вам стоит забрать ребёнка… Она такая же, как вы. Да и Юлиану будет приятно… Мой взгляд опустился на макушку Фимы. Малышка замерла, почти не дыша, и я почувствовала, как через её руку в меня снова начал вливаться этот безумный гул голосов. Она была ключом. Но к какой двери?