Глава 44

Домой мы возвращались под тихие восторги малышки. Было видно, что такая прогулка для неё была в новинку и произвела большое впечатление. А я настраивалась на серьёзный разговор. Приведя девочку в детскую комнату, я усадила её на кровать и начала: - Фима, я хочу тебя кое с кем познакомить. Это мой близкий друг… но для других людей он невидим. Малышка замерла, внимательно вглядываясь в мои глаза. - Он умер? - спросила она так просто и буднично, что мне стало жаль её. Какая же тяжёлая ноша для ребёнка… - Да, всё верно, - ответила я и позвала: - Адам! Поручик проявился у окна, и его взгляд тут же обратился на Серафиму. - Здравствуйте, - девочка спрыгнула с кровати и подошла к призраку. - Я - Фима. Адам буквально опешил. Его лицо вытянулось от изумления. - Ma chère, это дитя, что — меня видит?! - воскликнул поручик. По растерянному виду я поняла, что он опять пропадал у Назимовых и ещё не знал о переменах в доме. - Да, Адам. Девочка - медиум, - ответила я, с улыбкой наблюдая за моим помощником. Адам снова перевел взгляд на Фиму, а потом опустился перед ней на одно колено. - Здравствуйте, барышня. Вы совершенно очаровательны. Позвольте представиться: Адам, к вашим услугам. Малышка застенчиво улыбнулась, а потом выдала с обезоруживающей искренностью: - Вы тоже очень красивый. - Сette petite fille a volé mon cœur*! - воскликнул мой призрачный помощник. - Татьяна Фёдоровна, откуда взялась эта прелестная малышка? - Я всё вам расскажу, Адам, но чуть позже, - пообещала я и добавила: - Сейчас я хотела бы вас попросить. Присматривайте за Серафимой. - Конечно, mon âme, - Адам поднялся и на мгновение понизил голос, доверительно склонившись ко мне: - Скажите правду… это ваша дочь? - Нет, Адам, - тихо засмеялась я. - Но вполне может ею стать. Вечером же случилось то, что заставило меня по-другому посмотреть на малышку с ангельской внешностью. Я была занята сборами в дорогу, а Фима крутилась рядом, заглядывая в чемоданы и перебирая флаконы на туалетном столике. И тут раздался её тоненький крик, полный такой невыносимой боли, что у меня на мгновение замерло сердце. Я резко обернулась. Ящик моего секретера, где лежала колдовская книга, был выдвинут. Серафима стояла рядом. Её личико было искажено гримасой ужаса, а маленькая ладошка, которой она, видимо, коснулась епитрахили, покрылась волдырями. - Фима! – я бросилась к малышке и прижала её к себе, чувствуя, как крошечное тело бьётся в моих руках, словно пойманная птица. Она почти задыхалась от пережитого шока, пряча лицо у меня на груди. - Тише, маленькая моя, тише… - шептала я, лихорадочно гладя её по вздрагивающей спинке, а внутри меня разверзлась холодная бездна страха. Боже, за что ей это? Я смотрела на епитрахиль и понимала страшную истину. Тьма, заложенная в этом ребёнке её отцом, была настолько глубокой, настолько плотной, что вступала в яростный, болезненный резонанс со всем святым. Сама её суть конфликтовала с божественным светом, причиняя девочке физическую муку. Я баюкала Серафиму, а в голове стучала одна мысль: как мне защитить её? И что скажет Победоносцев, если узнает, что «дитя Тьмы» не выносит даже прикосновения к молитвенному облачению? Моя бедная-бедная девочка... Мы идём по самому краю пропасти. Я осторожно омыла маленькую ладошку прохладной водой. На нежной коже уже почти не осталось видимых ожогов – они затягивались на глазах. - Всё хорошо, птичка моя... Всё будет хорошо… Нет, я не смогу оставить Фиму здесь, на попечении Прасковьи и Григория. Девочка поедет со мной. В Вырице я сама буду за ней присматривать. * * * Родин прибыл ещё засветло. Он бросил быстрый взгляд на одетую Фиму, стоящую у двери и смешно клюющую носом, и без лишних вопросов подхватил малышку на руки. - Не будем терять времени, Татьяна Фёдоровна. Как только мы устроились в экипаже, Фима тут же свернулась калачиком на сидении, положив голову мне на колени, и провалилась в глубокий сон. Я и сама не заметила, как уснула под стук колёс. Открыла глаза, только когда колесо попало в глубокую рытвину, отчего карету ощутимо тряхнуло. Отодвинув шторку, я прильнула к окошку. Лес обступал дорогу плотной угрюмой стеной, а в оврагах грязными пятнами ещё лежал снег. Вскоре впереди через редеющие деревья начали проглядывать очертания первых домов с резными мезонинами и башенками. Дорога превратилась в рыжее месиво из глины, и колёса экипажа с трудом проворачивались, издавая хлюпающие, почти стонущие звуки. - Унылое зрелище, не правда ли? - негромко заметил Родин. - Александр Васильевич, я до сих пор не понимаю, зачем мы здесь, - я отвернулась от окна и посмотрела на него. – Что происходит в этих местах? - Начали умирать женщины. Молодые, полные жизни... Для Выриц за один месяц трое похорон — это очень много. Их находят посиневшими, с лицами, перекошенными от ужаса. Но ни единого следа насилия на телах нет. Врачи разводят руками, а местные жители шепчутся о нечистой силе. - Вы думаете, это мой профиль? - Я уверен в этом. Обычная полиция здесь бессильна. Нам нужен ваш дар, Татьяна Фёдоровна. Чтобы понять, кто или что забирает жизни, прежде чем список пополнится четвёртым именем. Фима зашевелилась на моих руках, и я тихо спросила: - Где мы остановимся? - Для вас я подыскал дом. Он принадлежит вдове местного лесничего, - ответил полковник. – Я же остановлюсь неподалёку, на постоялом дворе при почтовой станции. Мои люди будут постоянно дежурить в округе. Я снова посмотрела в окно. Прямо у въезда в поселок стоял покосившийся путевой крест, на котором кто-то повязал лоскут чёрной ткани. Он трепетал на холодном ветру, словно указывая нам путь в самое сердце тьмы. Экипаж, тяжело переваливаясь через корни огромных сосен, свернул на узкую просеку и вскоре замер. Дом вдовы стоял на самом отшибе, там, где Вырица окончательно сдавалась под натиском векового леса. Это была крепкая постройка из потемневшего от времени лиственничного бруса. Высокий каменный фундамент спасал от весенней сырости, а крутая тёсовая крыша, поросшая сизым мхом, делала похожим на сказочного зверя, притаившегося в зарослях. Двор огораживала низкая живая изгородь. За ней чернели голые кусты смородины, крыжовника, малины. Над самым крыльцом нависли гигантские ели. - Приехали, - сказал Родин, первым выходя из экипажа, и подал мне руку. Когда мои ботинки коснулись влажной земли, из дома вышла хозяйка: статная, круглолицая, в накрахмаленном чепце и белоснежном фартуке. Она спустилась с крыльца и заговорила мягким воркующим голосом: - Добро пожаловать! Ох, сударыня! Александр Васильевич и словом не обмолвился, что вы такая молодая! Взгляд вдовы упал на Фиму, и она с искренним восторгом всплеснула руками: - Ой, батюшки! А это что за сладкая булочка приехала? Какая милашка! Глазки-то какие! - Это моя дочь Серафима, - ответила я и сама удивилась тому, как естественно прозвучали эти слова. Будто так было всегда. - Мы очень признательны вам за гостеприимство. - А я Евдокия Семёновна, - представилась женщина и пригласила: - Проходите же скорее в дом, милые мои! Чаёвничать будем. А в комнатах натоплено так, что никакая лесная сырость не проберётся! Дом Евдокии Семеновны встретил нас вкусным ароматом свежей выпечки. Хозяйка приняла верхнюю одежду, повесила её на вешалку и увлекла нас вглубь комнат. - Проходите, проходите же! Мы прошли через небольшую переднюю в просторную горницу, служившую и гостиной, и столовой. Здесь всё сияло чистотой. На окнах висели крахмальные занавески, обрамлённые тончайшим вологодским кружевом. В углу под образами теплилась лампада. Круглый стол был накрыт льняной скатертью, на которой стояли расписные блюдца с чашками, а в самом центре выпускал стройки пара пузатый самовар. - Вот сюда, к окошку, присаживайтесь, - Евдокия Семеновна отодвинула стул для меня. А для Фимы положила на другой подушечку, чтобы было удобнее. - Серафимушка, ты не стесняйся, деточка. У меня тут и варенье из лесной малины припасено, и крендельки сахарные только-только из печи вынула… Родин устроился напротив и расстегнул верхнюю пуговицу мундира. - У вас, Евдокия Семёновна, уютно очень. Тишь да гладь. Хозяйка лишь вздохнула, разливая чай по чашкам: - Тишь-то оно — тишь, Александр Васильевич... - она понизила голос до полушёпота. - Да только дела творятся у нас жуткие. Живём, как на пороховой бочке, честное слово. Неизвестно, когда ещё какую девку нечисть загубит... Хозяйка опасливо покосилась на Фиму, но девочка нас не слушала. Из-под лавки выкатился пушистый рыжий котёнок, и Серафима, сжимая в ручонке сахарный крендель, тихонько сползла со стула. В её глазах вспыхнул такой чистый, неприкрытый восторг, когда она коснулась мягкой шёрстки, что у меня промелькнула мысль: «Надо будет обязательно завести ей котёнка или щенка.». Тем временем Родин спросил: - И что же говорят местные жители? Наверняка слухов много ходит... Женщина перекрестилась и придвинулась ближе к столу. - Шепчутся в народе, Александр Васильевич, что это Глашка-утопленница девок гробит. Говорят, выходит она ночью из Оредежи, шастает по улицам, во дворы заглядывает, в окна стучит... Ищет, мол, тех, у кого жизнь еще кипит, чтобы себе забрать, согреться... За окном качнулась тяжёлая еловая ветвь, царапнув по стеклу, и я почувствовала, как по коже пробегают ледяные мурашки. ___________________ * Сette petite fille a volé mon cœur (фр.) - Эта маленькая девочка (малышка) украла моё сердце.