Глава 45

Рассказ Евдокии Семёновны был достаточно мрачным, словно страшная история из детства, услышанная ночью у костра. Но я как никто знала, что за гранью рационального мира всегда есть место для такого кошмара. - Глафира, дочка местного управляющего Ивана Саввича, - тихо продолжила хозяйка дома. - Красавица - ни в сказке сказать, ни пером описать. Волос светлый, как спелая пшеница, кожа белая, чистая, а глаза, будто небо синее. Статная была, тонкая, как берёзка. Все парни за ней сохли, да она на наших и не смотрела. А прошлым летом приехал к нам из столицы инженер пути разведывать для железной дороги. Николай Аркадьевич Спасский. Видный мужчина в очках золотых, речи лил сладкие, как мёд… Стал он Глашеньку обхаживать: стихи ей читал, цветы охапками носил, за руку по берегу Оредежи водил... Сердце девичье и растаяло. А как срок службы инженера вышел, собрал он чемоданы да и обронил на прощание, мол, забава то была деревенская, а жениться у него и в мыслях не водилось: в Петербурге невеста из генеральских дочерей ждёт. Евдокия Семёновна перекрестилась и подлила нам чая. - Глаша в ту же ночь к реке ушла. Нашли её только на третий день у старой мельницы. Запуталась волосами в корягах, посинела — не приведи Господь… а лицо спокойное такое... Только вот когда хоронили, тут жуть и началась. В гробу лежит, значит, покойница, а веки-то раз — и приподнимутся. Мы ей и пятаки медные клали, и платком глаза завязывали, и слова особенные говорили - ничего не берёт! Откроет Глафира глаза и смотрит в толпу, словно выискивает кого-то. Народ сразу зашептался: «Высматривает Глафира живую душу: не хочет одна в сырой земле лежать, подружку себе ищет». Так и зарыли с открытыми очами... А через неделю первая девка-то и преставилась. Я посмотрела на Родина. Полковник внимательно слушал Евдокию Семёновну, задумчиво нахмурив брови. Внизу, у моих ног, Серафима тихонько шепталась с котёнком. И этот контраст между домашним уютом и тяжёлой липкой историей смерти заставил моё сердце сжаться от нехорошего предчувствия. - Её сапожник наш Ефимка-Свистун видел, - продолжила свой рассказ хозяйка. - Шёл он из кабака. Уж за полночь перевалило, полнолуние как раз было. Ефимка-то хоть и на ногах едва стоял, а приметил: идёт по улице баба. Ещё и удивился: в исподнем, что ли, по холоду такому? А потом, говорит, собаки в подворотнях завыли в голос протяжно, как по покойнику. Страшно ему стало до жути… Нырнул Ефимка между сараями и затаился. И вот видит он: проходит она мимо. Глашка! Кожа синяя, волосы спутанные, одёжа грязная, а из горла при каждом шаге звук такой идёт, будто вода у неё внутри булькает, – Евдокия Семёновна снова перекрестилась. - Господи помилуй! Когти длинные, чёрные, как у самого Сатаны! Повернула утопленница, уставилась на него и говорит: «Что, Свистун, налакался уже? Смотри, недолго тебе небо коптить осталось. Сдохнешь под забором, и плакать никто не станет.». Ефимка сорвался с места так, что сапоги в грязи оставил. И с тех пор ни капли в рот не взял. Вдова замолчала, а у меня в голове уже выстраивалась логическая цепочка. И очень она мне не нравилась. Если слова Ефимки-Свистуна не плод белой горячки, то дело принимало скверный оборот. Обида, даже самая сильная, может не давать духу покоя, но когти и хождение в телесной оболочке... Либо утопленницу колдовство подняло, либо душой Глафиры овладело зло ещё до того, как она утопилась. - Евдокия Семёновна, - обратилась я к женщине, нарушив молчание, - а на кладбище кто-нибудь ходил? Смотрели на могилу? - Господь с вами, сударыня! Так не хоронят самоубийц на кладбище, в освящённой-то земле. По закону божьему и человеческому их за оградой кладут, в безвестности, - испуганно выдохнула вдова. - Глашку зарыли на старом пустыре у самого края болота. А после того, как начали шептаться, что покойница по ночам шастает, так вообще туда ходить боятся. Я вам точно говорю, Татьяна Фёдоровна: убивает она тех девиц, что замуж собрались! Обиду затаила лютую. Ей-то венчальный наряд на смерть достался... Видит девку счастливую, что к венцу готовится, и всё... Мы посидели ещё немного, допили чай, и Родин поднялся. - Что ж, мне пора на постоялый двор. А вы располагайтесь с Серафимой и отдыхайте. Полковник поправил мундир и направился к выходу. Я же вышла проводить его. - Александр Васильевич, нам нужно сходить на то место, где находится могила Глафиры. Я хочу посмотреть на неё. - Хорошо. Найду кого-нибудь из местных, кто не побоится отвести нас туда, - кивнул он. – До встречи, Татьяна Фёдоровна. Родин спустился с крыльца и сел в экипаж. А я задержалась на улице, слушая удаляющийся стук копыт. Ветер гулял между верхушек высоких сосен, напевая свою тихую песню. И этот шелест напоминал шёпот сотни голосов. И вдруг между стволами мелькнула тень, словно за мной кто-то наблюдал из чащи. Я затаила дыхание, вглядываясь в полумрак хвойника, но ничего не увидела. Нет… показалось… * * * Утро следующего дня выдалось серым, небо затянуло плотной дымкой, сквозь которую солнце едва пробивалось тусклым пятном. Родин приехал сразу после завтрака. Вместе с ним в экипаже был местный мужик по имени Терентий - огромный, угрюмый, с окладистой бородой. В тесном салоне он выглядел как медведь, случайно попавший в фарфоровую лавку. Сел на самом краю сиденья, не зная, куда деть свои пудовые кулаки, и старался не смотреть в мою сторону, явно смущённый присутствием женщины иного сословия. Вскоре колеса экипажа начали вязнуть в глубокой весенней грязи, и Терентий буркнул: - Дальше не проедем. Лошади застрянут. Пешком сподручнее. Мы вышли. Экипаж остался на развилке: одна дорога уходила к почтовой станции, а та, по которой предстояло идти нам, превращалась в узкую, едва заметную тропу, уходящую в самую гущу соснового бора. Здесь лес был старым, замшелым, заваленным буреломом. Снег под деревьями еще не сошёл и лежал плотными сероватыми пластами, покрытыми хвойным мусором. - Идите за мной, - Терентий приподнял воротник тулупа. - Заложных покойников у нас там хоронят, в Гнилом овраге. Не на святой земле им лежать, проклятым... Он указал заскорузлым пальцем в сторону низины, где между стволами клубился сизый туман. После чего двинулся вперёд. Мы с Родиным пошли следом. Наши ноги то и дело проваливались в холодную кашу из снега и грязи. Даже воздух здесь был другой - спёртый, с привкусом застоявшейся воды и гнили. Чем глубже мы уходили в овраг, тем тише становилось вокруг: даже ветер, который вчера так неистово пел в верхушках сосен, здесь, внизу, казалось, выдохся и замер. - Пришли, - глухо сказал Терентий, останавливаясь у края небольшой поляны, заваленной по краю поваленными стволами. Он указал на одинокий холмик под сенью старой, наполовину засохшей ели. - Вон там Глашка-то... Я направилась к могиле. Чем ближе подходила, тем сильнее меня охватывало дурное предчувствие. Земля на небольшом холмике выглядела рыхлой, взрытой, но не так, как это делают лопаты могильщиков. Она была перевернута комьями, словно кто-то изнутри пробивал себе путь наверх или, наоборот, неистово пытался закопаться поглубже, скрываясь от утреннего света. По краям могилы в жирной весенней грязи виднелись странные борозды, похожие на следы от когтей. Я присела на корточки и коснулась кончиками пальцев комьев развороченной земли. Под ним застрял обрывок светлой ткани. - Господи, помилуй... - раздался за моей спиной изумлённый голос Родина. – Народ правду, оказывается, говорит. Я закрыла глаза, сосредоточилась и позвала Глафиру. Но в ответ была лишь тишина. На мой зов никто не пришёл. Поднявшись, я отряхнула руки и аккуратно спрятала обрывок ткани в носовой платок. - Будем действовать по-другому, Александр Васильевич, - сказала я Родину и направилась к Терентию. - Скажи-ка мне, любезный, есть ли в Вырице сейчас девушки, которые замуж в ближайшее время собираются? Мужик озадаченно поскрёб затылок, сдвинув шапку на лоб. - Да кто ж их разберёт, сударыня... Невест-то у нас много, девки все справные. Но чтоб вот прямо под венец... Не припомню, честно скажу. Это вы лучше у баб спросите. Они сплетни по домам разносят, - он бросил на меня любопытный взгляд и спросил: - А вы неужто в полиции служить изволите? - Изволю, - ответила я, заметив, как Родин едва заметно усмехнулся. - Ишь, как… - протянул Терентий. - Уж и туда баб... барышень принимают. Чудны дела Твои, Господи... - Александр Васильевич, нам нужно к Евдокии Семёновне, - я повернулась к полковнику. - Она наш лучший информатор. Ей, скорее всего, ведомо, кто в деревне под венец собирается.