Глава 46

Мы вернулись в уютное тепло дома вдовы и, дождавшись, когда Родин снимет шинель, я обратилась к хозяйке. - Евдокия Семёновна, скажите: есть ли сейчас в Вырице девица, готовящаяся к венцу? - Есть такая, сударыня, как не быть... Марьяна, дочка Родиона Игнатьевича Соколова. Учителя. - И когда свадьба? - Да сразу после Пасхи, на Красную горку и метили, - ответила женщина, вытирая руки о передник. - Пост-то как раз закончится. - И что же, неужели не боится невеста? – поинтересовался Родин. - В деревне такие слухи ходят... покойница по ночам шастает, девушки гибнут. Неужели отец не боится за дочь? Евдокия Семёновна насмешливо хмыкнула. - Ой, батюшка Александр Васильевич... Куда уж нам, тёмным, до них! Они люди образованные: во всякую, как говорят, «дремучесть» не верят. Родион Игнатьевич так и заявляет: «Это всё, мол, суеверия бабьи да истерия.». Вдова засуетилась у самовара, расставляя пузатые чашки, а я повернулась к полковнику. - Полнолуние десятого апреля. Ещё есть время всё уладить и разобраться, что за зло здесь проснулось. Но мы должны немедленно поговорить с родителями последней умершей девушки. Услышав мои слова, вдова всплеснула руками: - А как же обед, миленькие? Уж и щи из квашеной капусты с сушёными грибками поспели, и каша гречневая в печи томится с маслицем, пахучая! Я невольно улыбнулась её искренней заботе. - Мы успеем, Евдокия Семёновна. Скажите адрес девушки, которая умерла последней. В этот момент дверь из горницы распахнулась, и в кухню вихрем влетела Серафима. В руках она сжимала веревочку с привязанным обрывком бумаги. За бумажкой, совершая немыслимые кульбиты, мчался котёнок, похожий на пушистый огонёк. - Он такой быстрый! - малышка затормозила перед нами, подняла животное и прижала к груди. – Можно мне взять Рыжика себе? Ну, пожалуйста! Я присела перед девочкой, глядя в её умоляющие глаза. - Но это же котенок Евдокии Семёновны... Мы здесь в гостях. Вдова, глядя на то, как девочка прижимает к себе рыжее чудо, лишь по-доброму отмахнулась: - Забирайте, ежели хочется, барышня. Моя Мурка еще приведёт. Вон она, прожора сидит, - женщина кивнула на подоконник, где с царственным видом застыла красивая трехцветная кошка. - Пожалуйста... - прошептала Фима, и в её взгляде было столько надежды, что моё сердце окончательно растаяло. - Хорошо. Так и быть, заберём Рыжика. Девочка с радостным вскриком бросилась мне на шею. А между нами протестующе запищал мягкий рыжий комочек. * * * Очередной жертвой утопленницы была Анфиса Локтева. Сирота. Её воспитала семья дядюшки. Хозяин бакалейной лавки Савелий Кузьмич с женой, сами-то бездетные, приютили Анфису и относились как к родной дочери. Жили они в добротным двухэтажном доме, срубленном из толстых лиственничных брёвен. На первом этаже располагалась сама лавка, над дверями которой висела поскрипывающая на ветру вывеска: «Бакалея и колониальные товары С. К. Локтева». Несмотря на рабочее время, лавка оказалась закрыта. Видимо, после гибели племянницы хозяину было не до торговли. Сам дом окружал высокий забор, который венчали острые кованые пики. Мы подошли к массивной калитке. Рядом с ней на толстом железном столбе висело чугунное кольцо на цепи. Родин взялся за него, и звук удара металла о металл эхом раскатился по двору. Где-то в глубине участка лениво и хрипло тявкнула собака, но быстро смолкла. Вскоре послышались шаркающие шаги. Заслонка, прикрывающая маленькое смотровое окошко, со скрипом отъехала в сторону. - Кого принесло? – недовольно поинтересовался мужчина с седой бородой. - Лавка закрыта. У нас горе, не до торговли нынче. - Савелий Кузьмич Локтев? Полиция Санкт-Петербурга, - отчеканил Александр Васильевич, приоткрыв полы шинели, чтобы показать мундир. - Полковник Родин. Со мной помощница. Нам нужно задать вам несколько вопросов о вашей племяннице Анфисе. - Погодите... сейчас ключи возьму… - пробормотал мужчина и закрыл окошко. Вскоре калитка открылась, и, войдя в выложенный камнем двор, я увидела невысокого, крепко сбитого мужика в тёмном кафтане. Взгляд лавочника на мгновение задержался на мне. В его глазах промелькнуло явное недоумение. - Проходите в дом, коль дело имеете, - буркнул он, направляясь к крыльцу с резными балясинами. Мы с Родиным последовали за хозяином. Внутри дом Локтевых немного давил своей энергетикой. В нём не было столичного изящества, зато всё дышало каким-то «тяжёлым достатком»: широкие гладкие лавки, огромный сундук в углу, окованный железом. И повсюду иконы в дорогих окладах, перед которыми мерцали лампадки. - Присаживайтесь, - лавочник указал нам на стулья с высокими спинками, стоящими у овального стола, накрытого белой скатертью. В дверном проёме, разделяющем горницу и жилые комнаты, раздвинулись бархатные шторы с бахромой. В комнату вошла женщина в глухом чёрном платье и траурном платке. - Кто там, Савелий? – тихо спросила она и повернулась к нам. - Иди сюда, Пелагея. Это из Петербурга приехали, - Савелий Кузьмич тяжело опустился на лавку. - Об Анфисе нашей спросить хотят. Господа из сыскного ведомства. Женщина присела рядом с мужем, перекрестилась на образа в углу и тихо поздоровалась, едва слышно прошелестев: - Здравствуйте, господа хорошие. Вот только не пойму я… - она достала из рукава платок и промокнула покрасневшие глаза. - А зачем наша Анфиса кому-то в Петербурге понадобилась? Сгинула девка не от руки живого человека, это уж точно… - Работа у нас такая, Пелагея Ивановна. До столицы дошли слухи, что в Вырице одна за другой умирают молодые девушки при странных обстоятельствах. Проверить обязаны. - Савелий Кузьмич, - обратилась я к хозяину. - Вы не могли бы показать Александру Васильевичу то место, где нашли девушку? А я бы хотела взглянуть на её комнату. Лавочник нахмурился, в его взгляде промелькнуло раздражение, но перечить не посмел. - Могём… чего уж. Раз начальство велит, - он поднялся и сказал жене: - Пелагея, отведи госпожу в комнату Анфисы, покажи там всё. А я господина полковника в сад сведу. Пелагея Ивановна тоже поднялась и жестом пригласила меня следовать за ней. Мы вышли из горницы и поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Женщина открыла передо мной одну из дверей. - Вот тут она и жила, ласточка наша... - шепнула Пелагея Ивановна, прижимая платок к губам. Комната была небольшой, но очень светлой и до краев наполненной тем «приданым», которое Савелий Кузьмич не жалел для любимицы. У окна стояла высокая кровать с горой пуховых подушек, накрытая белоснежным кружевным покрывалом. В углу, под самым потолком, сиял богатый оклад иконы Божьей Матери, перед которой в серебряной лампаде дрожал слабый огонёк. На туалетном столике с зеркалом в резной раме я заметила флакончик духов и какие-то девичьи безделушки. - Анфисушка всё больше у окна сидела, - женщина указала на изящный стул с гнутыми ножками. - Вышивала, на сад поглядывала. А в последние дни... словно онемела. Смотрит в одну точку и всё шепчет: «Холодно мне, тётушка, ох, как холодно». А в комнате-то жара, печь вовсю истоплена была! Это был небольшой продолговатый предмет, завернутый в клочок чёрного шелка. Развернув его, я увидела гребень. По его спинке тянулась тончайшая резьба, изображающая переплетенных змей. В центре гребня был вставлен крошечный тускло мерцающий камень. Да это же морион, который в народе называют «камнем мертвых»!Я подошла к окну. Вид отсюда открывался прямо на сад, где виднелись фигуры Родина и Савелия Кузьмича. Я медленно перевела взгляд на подоконник. Среди мотков разноцветных ниток и аккуратных стопок льняных полотенец лежала незаконченная работа - вышитая сорочка. Но мое внимание привлек не узор, а то, что лежало поверх него, словно забытое в спешке. - Откуда это? - спросила я и Пелагея Ивановна подошла ближе. Она взглянула на гребень и перекрестилась. - Матушка-Заступница... Не видела я этого раньше, клянусь! Анфисушка всё больше гребешки с цветами да камешками блестящими любила… А этот... он же словно из могилы вынут… - Я заберу его, Пелагея Ивановна, - произнесла я, заворачивая гребень обратно в шёлк. - С вашего позволения. Я опустила сверток в ридикюль и поинтересовалась:- Ох, забирайте, сударыня! Забирайте эту гадость из нашего дома, Христа ради! У меня от одного взгляда на него сердце колоть начинает, – всхлипнула женщина. – Не наше это, не христианское! - Скажите, а за кого Анфиса замуж-то собиралась? Пелагея вздохнула, и в её голосе зазвучала невольная гордость, смешанная с горечью: - Сватали её многие, да Савелий Кузьмич не всякого на порог пускал. Но тут случай особый. За сына вдовы Завьяловой, Арсения Павловича, голубку прочили. Прасковья Ильинична Завьялова женщина здесь известная, властная. Дом у них за рекой… Арсений Павлович - красавец. В кавалергардах служит, в Петербурге больше бывает. А как приезжал сюда, так всё у нашего забора крутился. Анфиса-то наша покой потеряла... Савелий мой такое приданое пообещал за ней, что им за счастье с нами породниться было… В этот момент снизу раздались голоса, и мы с вновь расстроенной от воспоминаний женщиной покинули комнату покойной девушки. Моё шестое чувство подсказывало, что тайна мёртвых невест куда глубже, чем могло показаться…