Глава 48

Мы отошли от крыльца на достаточное расстояние, туда, где заросли кустов скрывали весь обзор из окон. - Я всё-таки попробую связаться с мужем Завьяловой, - сказала я Родину. - Если в доме это не даёт сделать тьма, то здесь, за его стенами, всё может получиться. - Хорошо, - поддержал меня полковник. - Если дух покойного откликнется, спросите заодно, нет ли в дом иного входа. Я закрыла глаза и сосредоточилась на том самом ощущении пустоты, которое всегда предшествует контакту. - Дух Павла Завьялова, приди на мой зов! Сначала ответом мне была лишь тишина. И я уже успела подумать, что ничего не выйдет. Возможно, тьма дома дотянулась и сюда, поглотив остатки души мужа Прасковьи. Но вдруг совсем рядом пронеслось дуновение ледяного ветра. Подол моего платья рвануло в сторону, а изо рта вырвалcя белесый пар. - Я зде-е-е-сь… - прошелестело прямо над моим ухом, заставив вздрогнуть. - Чего ты хо-о-чешь, живая? Зачем тревожишь меня? - Мы ищем правду о том, что происходит в вашем доме, Павел. Расскажите, что скрыто в его глубинах? Марево перед моими глазами сгустилось, обретая очертания высокого сутулого человека. Его лицо было бледным, почти прозрачным. - То, что скрыто в глубинах, требует постоянной подпитки, - призрак болезненно поморщился. - Это древний голод, который никогда не проходит. Оно делится своей чёрной силой с тем, кто помогает ему искать «пищу» среди живых… Моя Прасковья заключила сделку, чтобы остановить старость. - Но откуда эта тьма появилась? – спросила я, понимая, что зло такой силы не появляется просто так. Для этого требовался выброс энергии. Тёмной энергии. - Дом стоит на костях. Задолго до того, как здесь заложили первый камень, на этом месте было чёрное капище. Место, где земля никогда не просыхала от крови, потому что та не успевала впитываться. Под полом гостиной лежит алтарный камень. Веками на нём обрывали жизни… Когда-то Прасковья разбудила зло, и теперь ему нужны молодые жизни. Она отдаёт их Тьме, а взамен получает плату – вечную молодость. - Арсений тоже часть этой сделки? – спросила я, и призрак горько усмехнулся. - Сын узнал, что происходит, и теперь он узник собственной матери. Прасковья давно перестала быть человеком… Я боюсь, что ради красоты и молодости она пожертвует нашим мальчиком без раздумий. - Павел, мы постараемся помочь ему. Как нам войти в дом? Имеется ли путь, о котором Прасковья не знает? - В конце сада есть старый ледник. Оттуда идёт ход в подвалы… С последним словом призрак начал терять чёткость и вскоре совсем растаял. Обернувшись к полковнику, я в нескольких словах пересказала ему всё, что узнала от покойного Завьялова. - Ситуация хуже, чем я предполагал, - задумчиво произнёс он. - Мы не можем медлить. Сегодня же под покровом темноты я приду сюда со своими людьми. Мы вытащим Арсения силой, чего бы это ни стоило. А после мне придется доложить Победоносцеву, что здесь явно требуется вмешательство кого-то из других стражниц. - Нет! Погодите! - горячо возразила я. - Я не согласна, Александр Васильевич! Тьма в этом доме образовалась из-за вековых убийств и жертвоприношений! Это значит, что там колоссальная концентрация запертых страдающих душ. Если этим займётся кто-то из других девушек, то есть опасность, что стражница с иным даром просто уничтожит зло вместе с теми, кто ещё может быть спасён! Я не могу этого позволить! Полковник внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я увидела тень беспокойства. - Татьяна Фёдоровна, вы понимаете, во что ввязываетесь? - тихо спросил он. - Вы уверены, что справитесь? - Никто ни в чём не может быть уверен, когда дело касается древних тёмных сил, Александр Васильевич. Но если я не попробую освободить души, то не смогу ужиться со своей совестью. Родин немного помолчал, глядя куда-то вдаль. Потом коротко кивнул: - Хорошо. Будь по-вашему. * * * Отец Зосима смотрел на Северского, и в глубине его глаз плескался страх. Он не понимал, какой путь выбрал Господь для этого человека. Но ведь не зря сказано, что пути Его неисповедимы… Тайный советник сидел напротив, откинувшись на бревенчатую стену. На нём была только простая белая сорочка с небрежно закатанными рукавами, обнажающими крепкие предплечья. Огонь из печурки бросал рваные блики на лицо Дмитрия, и в этих красноватых всполохах монах отчётливо видел черты его отца - того, чьё имя само по себе было грехом. - Скажи мне, сын мой, - наконец нарушил тишину отец Зосима, - возможно ли, что твои чувства - это лишь искушение духа, рождённое твоим естеством? Жажда обладания и пламя страсти, а не тот тихий свет и смирение, что даются Господом? Не путаешь ли ты зов плоти с зовом души? Гость медленно повернул голову. Его холодный взгляд заставил монаха невольно сжать чётки в руках. - Вы хотите сказать, что если во мне корни адского света, то мне в принципе не подвластны истинные чувства? - ледяным тоном поинтересовался Северский. Отец Зосима тяжело вздохнул и отвёл взгляд. - Я ничего не хочу сказать, Дмитрий, - его голос дрогнул от искренней печали. - Ты сам должен ответить себе на этот вопрос. Ведь любовь - это всегда самопожертвование. Но способна ли Бездна на жертву, если она умеет только поглощать? Северский усмехнулся, чуть подался вперёд, к огню, и пламя отразилось в его зрачках, делая их почти нечеловеческими. - В конце концов, даже жители Ада были созданы Богом. Мы все Его дети. Разве не так, отче? Если Он допустил моё существование, значит, и для меня есть место в Его замысле. Отец Зосима кротко улыбнулся и приложил руку к груди, словно стараясь унять сердечную боль. - Да, это так, сын мой. Господь не оставляет никого, даже тех, кто в гордыне своей отвернулся от Него. В каждом творении теплится Его воля... - монах замолчал, подбирая слова. - Но представь на миг, что невозможное случилось. Что в тебе, вопреки всему, разгорелась та самая искупительная божественная искра. Ты заговорил о чувствах... Но думал ли ты о будущем? Как ты себе его представляешь, Дмитрий? Женишься, станешь строить семейный очаг под сенью церкви? Но загляни вглубь себя, за пределы своих желаний. Подумай, какую ношу, какое проклятое наследство ты передашь своим детям? Твоя кровь - это древняя печать, которую не смыть ни святой водой, ни годами покаяния. Готов ли ты обречь невинные души на ту же вечную битву с Бездной, которую ведёшь сам? Хватит ли у тебя сил смотреть в глаза сыну и видеть в них тени Ада, которые ты сам ему и подарил? Северский застыл. Казалось, даже пламя в печи на мгновение замерло, перестав метаться. А потом он опустил голову на руки и взъерошил волосы. В этом жесте было столько человеческого отчаяния, что сердце отца Зосимы невольно сжалось. - Этому всё равно не бывать, отче, - прошептал Дмитрий, не поднимая глаз. - И дело не только во мне. На ней Печать Ада... Метка иного зла, которую она сама позволила на себя поставить. Эта женщина выбрала свою сторону, а я - заложник своей. Монах положил подбородок на сложенные поверх сучковатого посоха руки. Он долго смотрел на Северского, а потом сказал: - Знаю я, о ком ты говоришь, сын мой... И заверяю тебя перед лицом Господа: не позволяла Татьяна сие с собой делать. Не было в том её воли, лишь злой умысел и тяжёлый крест, который ей довелось нести. Она - жертва этого клейма, а не союзница. Тайный советник резко вскинул голову, его плечи напряглись, а взгляд стал острым, как лезвие бритвы. - Что? - голос Дмитрия прозвучал хрипло, почти пугающе. - Что вы говорите, отче? Вы знаете Татьяну Ведовскую? Откуда?! - Знаю, - спокойно кивнул монах, не отводя взгляда от лихорадочно блестящих глаз Северского. - Но более ничего сказать не могу… не мне сии тайны разглашать. Скажу лишь то, что душа Татьяны светла, хоть и пребывает в тени. На неё великое дело возложено, сын мой. Тяжёлое, кровавое, но праведное. Она несёт свой крест там, где другие бы давно сломались под весом тьмы. Северский замер. Смысл сказанного был настолько глубоким, что он, шокированный, казалось, перестал дышать. Отец Зосима медленно поднялся, опираясь на свой посох. - А теперь пойдём. Пора. Исповедуешься перед Господом.