Глава 85

В роскошных покоях Вальмонта царила томительная порочная нега. Воздух был пропитан ароматом мускуса и дорогих благовоний. На огромном ложе, устланном чёрным, призывно раскинулась графиня Монтини. На красивом лице, приоткрывая острые клыки, играла соблазняющая улыбка. Юлиан лежал рядом, переводя дух после жаркой любовной схватки. Неожиданно атмосфера будуара резко изменилась: фиалковые глаза Вальмонта распахнулись и вспыхнули зловещим алым светом. Маркиз резко сел, побеспокоив свою даму. - Что с вами, мессир? - взволнованно прошептала графиня, протягивая руку, чтобы коснуться плеча своего любовника. Но Вальмонт оттолкнул её ладонь и поднялся с кровати. В слабом мерцающем свете догорающих свечей он казался изваянием из белоснежного холодного мрамора. Лишённая малейшего пигмента кожа буквально отражала блики огня. Широкие плечи плавно переходили в узкие атлетичные бедра. А длинные прямые волосы цвета первого снега спускались ниже поясницы, рассыпаясь по алебастровой спине. Юлиан, не стесняясь своей наготы, стоял посреди комнаты, словно прислушиваясь к вибрациям пространства. - Она уходит... Вальмонт чувствовал книгу так же отчётливо, как любую свою конечность, и сейчас эта связь истончалась. С каждой секундой древний фолиант терял силу, его некромантическая энергия таяла. Кто-то решился осквернить его детище, лишая артефакт накопленной веками мощи. Он резко дёрнул шёлковый шнур колокольчика. Буквально через несколько минут дверь бесшумно отворилась. В комнате появился слуга. Камердинер был абсолютно лыс, на лице зияли пустые, затянутые белесой пленкой глазницы. Но он двигался с пугающей грацией, безошибочно ориентируясь в пространстве. - Одежду! - бросил Вальмонт. Спустя мгновение он уже стремительно спускался по лестнице, направляясь к конюшням. Юлиан подошёл к самому дальнему деннику, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на нежность. В загоне стоял огромный красивый вороной жеребец. Но внутри животного не билось сердце. Тварь была мертва: Вальмонт поднял его из праха ещё год назад, используя некромантические обряды. - Ну, тише, мой верный, - ласково прошептал альбинос, касаясь холодной морды жеребца. - Сегодня долгая ночь. Мы вернём то, что принадлежит нам по праву Юлиан накинул уздечку и затянул подпругу седла. Мёртвый конь стоял неподвижно, лишь изредка поводя ушами, чуткими к каждому звуку. «Они никогда не поймут Они называют это любовью - робкие касания, клятвы перед алтарями, страх потерять и горечь расставания. Но что они знают о любви настоящей, абсолютной? Любовь неотделима от обладания. Любить - значит поглотить, растворить в себе, сделать другого частью своей вечности, чтобы ни один вдох не принадлежали никому другому. Меня создали таким Я сын того, кто не знает жалости. Я был рождён в пустоте, где нет ни тепла, ни света. Мне не дали выбора между рассветом и сумерками. И я сделал свою тьму великой. Так разве смеют они судить меня по своим меркам?! Беги, моя радость, беги». Мёртвый скакун летел над землей, не зная усталости. Казалось, ничто в этом мире не может прервать этот полёт. Но невидимая сила ударила коня в грудь, и Юлиана просто вынесло из седла. Он пролетел несколько метров и рухнул на мокрую землю. Лёгкие обожгло нестерпимым холодом, дыхание перехватило, и на мгновение мир погрузился в багровую муть. Любой смертный после такого падения не поднялся бы никогда, но Юлиан не был смертным. Вальмонт замер на вдохе, и уже через секунду пальцы альбиноса впились в грязь. Превозмогая боль, он медленно поднялся на колени. - Полина... Юлиан сплюнул кровь на мокрую траву и выпрямился, чувствуя, как регенерация уже начинает стягивать плоть. Всепоглощающая ярость заполнила всё его существо, вытесняя боль. Она посмела преградить ему путь... - Ну что же Ты выиграла для них минуты, Полина. Но за каждую эту минуту ты заплатишь годами мучений. Скоро я вернусь в Петербург... и тогда ты так горько пожалеешь о своём милосердии, что будешь молить меня о забвении. Я вырву твой дар вместе с душой. Он свистнул, и мёртвый жеребец вышел к нему, пошатываясь. Превозмогая боль, Вальмонт снова вскочил в седло и провёл пальцами по разбитой губе, слизывая кровь. В сознании вновь всплыл образ Татьяны. «Моя женщина. Моя плоть и мой свет Но кто же на самом деле находится рядом с тобой? В нём пульсирует Тьма. Настоящая, древняя, явная. Он не просто человек, играющий с запретным. Он носит в себе семя того же леса, что и я. Сын демона? Ещё один бастард из иерархии бездны?». * * * Зная, что у меня под дверью охрана, я забылась сном без сновидений. И проснулась оттого, что в окно робко заглянуло умытое дождём утреннее солнце. В дверь негромко постучали. - Войдите, — отозвалась я, поправляя сбившееся одеяло. Вошла горничная. - Ваше сиятельство, доброе утро. Вас ожидает княгиня в своих малых покоях, - сказала служанка, и я сразу заприметила в её взгляде какую-то липкую, пугающую жалость. Каждая минута, пока горничная затягивала корсет и укладывала мои локоны, казалась мне вечностью. Руки холодели, а сердце билось где-то у самого горла, мешая дышать. Камердинер молча привел меня к покоям княгини. Как только я переступила порог, Оболенская подняла на меня глаза, полные такого глубокого, искреннего сочувствия, что у меня подкосились ноги. - Ваше сиятельство... Умоляю, найдите в себе силы. Примите мои самые глубокие соболезнования. - О чём вы, княгиня? Она на мгновение замялась, а потом произнесла: - Мне принесли вести... Ваш муж погиб. Мир вокруг меня пошатнулся. Я видела, как колышутся занавески от лёгкого сквозняка, слышала далекий крик птицы за окном, но смысл сказанного никак не мог пробиться сквозь пелену неверия. Дмитрий? - Этого не может быть... - прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а комната начинает медленно вращаться в безмолвном танце. – Не может быть Пришла в себя я от резкого, колючего запаха нашатыря, который бесцеремонно ворвался в мои лёгкие, заставляя внутренности сжаться. - Ваше сиятельство, очнитесь! Я чувствовала, как чьи-то руки расшнуровывают мой корсет, давая доступ воздуху. Кто-то усердно растирал ладони, кто-то брызгал на лицо ледяной водой, капли которой скатывались за воротник, вызывая противную дрожь. - Несите уксус! Позовите лейб-медика! Я приоткрыла веки и увидела над собой испуганные лица служанок и бледное лицо княгини, придерживающей мою голову. Мне хотелось снова закрыть глаза, снова спрятаться в той милосердной тьме, где боли не существовало, но сознание уже безжалостно возвращало меня обратно. - Дмитрий... - это было единственное слово, которое я смогла выдавить сквозь онемевшие губы. Я ещё не верила. В глубине души, там, где тлела искра здравого смысла, я понимала: сын Сатаны не мог просто так сгинуть. Но ужас перед реальностью этих слов парализовал мою волю. Оболенская поднесла к моим губам стакан воды, и его край застучал о зубы. - Выпейте, дорогая, ну же... - прошептала княгиня. Я сделала глоток, чувствуя, как ледяная влага опускается в пустой желудок, окончательно возвращая меня к жизни. Жизни, в которой мне больше не на кого было опереться