Глава 9

— Смурной охотник? — удивилась девочка.

— Вы так его называете?

Мне казалось, к лучшему охотнику деревни, как говорила о Тайлере баба Нави, должно быть иное отношение. Более уважительное, что ли.

— А, так он смурной и есть, — махнула рукой Зизи. — Живет бирюком, никто даже не знает, где его дом. И дом ли, может, он медведя выгнал и в его берлоге обитает?

Девчонка засмеялась. Видно, это была любимая шутка местных детей.

— Расскажи о Тайлере, — попросила я.

— А чего о нем рассказывать? — Она пожала плечами, затем задумалась, вспоминая. — Пришел он лет семь или восемь назад. Пришел и остался. Откуда взялся, никто не знает. Сам он не говорит. Наши спрашивать боятся. Он как глянет, язык сразу отнимается. Вроде добрый — ну, то есть ничего плохого он не делает, никому не вредит, но нелюдимый какой-то. Только к бабе Нави и ходит, с ней он дружит.

Да, немного информации они за семь лет собрали.

За разговорами мы почти незаметно дошли до деревни. Она была похожа на праздничную картинку — занесенные снегом и оттого белые домики с покатыми крышами, сизый дымок, устремляющийся вверх из печных труб. По улице не спеша шел толстый рыжий котяра. Бросил на нас презрительный взгляд, недовольно мявкнул и двинулся дальше, распушив хвост.

Когда мы подошли к дому Зизи, нога у меня уже перестала болеть. Она онемела, и я ее почти не чувствовала. Ну и хорошо, не будет отвлекать.

Девочка поднялась по двум шатким ступенькам, я за ней. Когда открылась дверь, рыжий кот первым шмыгнул за порог.

Внутри было неуютно. Пахло кислой капустой, затхлыми тряпками. На сундуке и лавках валялись неопрятные горы вещей. На столе — немытая посуда. Из дальней комнаты, скрытой за занавеской, слышался надрывный плач младенца. Двое детей лет четырех-пяти испуганно жались к печке.

Котик скользнул к ним, потерся боком о босые ноги и, вспрыгнув на лежанку, замурчал. Словно бы позвал детей к себе, и те послушно полезли на печь.

Я прохромала к ближайшей лавке, сдвинула грязную одежду и тяжело опустилась на нее. Осмотрелась в поисках кадки с чистой водой, чтобы вымыть руки, но ничего чистого в этом доме, кажется, не было.

Да, с походом в деревню я погорячилась. Мне бы покоя, отваров бабы Нави и сна крепкого, тогда легче станет. Главное, чтобы инфекции никакой не случилось.

— Где твоя мать? — спросила я девочку.

Зизи кивнула на дальнюю комнату и позвала:

— Мам, ведунья пришла.

— Скажи бабе Нави, что я сейчас выйду, Рида только уложу, — послышался из-за занавески усталый голос. А затем раздались негромкие мелодичные звуки, какими матери всегда укачивают капризничающих младенцев.

— А отец ваш где? — поинтересовалась я.

— Где-то пьянствует. — Зизи равнодушно пожала плечами.

— Как его зовут?

Потом расспрошу бабу Нави об этой семье.

— Синий Берд.

Говоря об отце, девочка использовала пренебрежительное прозвище, явно данное односельчанами. Будто речь шла о постороннем человеке.

— Мать бьет? — шепотом спросила я. Частое явление — пьяницы, поколачивающие своих жен.

— Всех, кто под руку попадется, — ответила девочка.

Может, даже и хорошо, что у меня не было отца. Зато я росла счастливым ребенком с любящей и заботливой матерью, без такого слишком взрослого для восьмилетки взгляда.

Младенец за занавеской все не унимался. То ли чувствовал состояние матери, то ли у самого что-то болело.

— Зизи, иди сюда, покачай Рида!

Девочка тут же бросилась помогать. Значит, бесцеремонно она ведет себя только с теми, кто позволяет.

Из комнаты вышла женщина, на вид неопределенного возраста. Вроде дети еще маленькие, ей должно быть чуть больше двадцати пяти, а выглядит она на все сорок. Одета в мятое платье в застарелых пятнах, сальные волосы всклокочены, а глаза красные, воспаленные от недосыпа. Из-под тряпки, которой была перевязана щека, выглядывал капустный лист.

— Ты не баба Нави, — сообщила она очевидное, разочарованно глядя на меня.

— Нет бабы Нави, вечером только вернется. Я ученица ее, меня Аликой звать. Помогу, чем смогу, если нет — отправлю бабу Нави.

Я решила сделать все, что в моих силах. Если зуб не вылечу, то хоть посуду помою и в доме приберусь, видно же, что хозяйка сама не успевает. А в помощь ей — только восьмилетняя Зизи, двое других детей еще слишком малы.

— Ну, делай, что можешь.

Женщина устало опустилась на покосившийся табурет, чья поверхность была единственной не захламленной вещами.

Я сначала тоже на него смотрела, но он выглядел слишком шатким, чтобы выдержать вес взрослого человека. Когда хозяйка на него села, табурет заскрипел и скособочился еще сильнее.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Салина.

— Салина, садитесь сюда. — Я вскочила с лавки, переживая, что табурет сейчас развалится и женщина пострадает еще сильнее. — Здесь света больше. Мне удобнее будет. Да, вот сюда. Снимайте повязку, — велела я, когда Салина пересела.

Салина послушно стянула тряпку, капустный лист шлепнулся на пол, обнажая распухшую щеку.

— Откройте рот. Пошире.

Зубы выглядели на редкость ужасно. Все.

— Придется рвать, — вынесла я неуверенный вердикт, найдя тот самый, больной. Опухоль выделялась слишком явно.

— Может, травок попить? — жалобно спросила Салина.

— Обязательно, — согласилась я и добавила: — После будете полоскать зверобоем и пить ромашку. Есть у вас запас?

— Угу, — простонала она, держась за щеку.

Я вспомнила, как поступали дети с качающимися молочными зубами. Сомневаюсь, что этот способ сработает с коренным, но вдруг?

— А длинная нитка у вас есть?