Глава 17.1

Тайлер поймал меня за плечи, не давая упасть.

— Ты чего вылетаешь как ошпаренная? — спросил он спокойно, хотя в глазах мелькнула тревога.

— Домой спешу, — ответила я, отступая на шаг. — Баба Нави волноваться будет.

— Уже стемнело.

Я только сейчас заметила, что действительно стемнело. Пока я сидела у Церны, день незаметно угас, и теперь над деревней висело синее морозное небо, усыпанное первыми звездами.

— Я же по деревне, — попыталась оправдаться я. — Не в лесу.

— Все равно опасно. — Тайлер нахмурился, взял меня за локоть и повел по улице.

Мы шли быстро. Тайлер не отпускал мой локоть, и я не вырывалась. Расслабляться не стоило — я то и дело косилась по сторонам, вглядывалась в темноту между домами, прислушивалась к скрипу снега.

— Не ходи вечерами даже по деревне, — сказал Тайлер, когда мы уже подходили к дому бабы Нави. — Ни одна, ни с кем еще. Даже если очень надо. Поняла?

— Поняла, — ответила я со вздохом.

Он остановился у крыльца, пропуская меня вперед. Я толкнула дверь — та оказалась не заперта. В сенях привычно пахло травами.

— Алика? — раздался из комнаты голос бабы Нави. — Ты? Не одна?

— С Тайлером, — ответила я, стягивая поддевку. — Он меня встретил.

— И правильно. Заходите, не стойте на морозе.

Печь гудела, дрова весело потрескивали. На столе горела лампа, выхватывая из полумрака глиняные плошки и деревянные ложки. Баба Нави возилась у печи, помешивая что-то в горшке.

— Садитесь ужинать, — велела она, не оборачиваясь. — Я вас заждалась уже.

— Я у Церны ела, — ответила я, но все равно села за стол.

— Ну так чаю выпейте. Смородинового, с медком. Я как раз заварила.

Она поставила перед нами две кружки, от которых шел пар, и тяжело опустилась на лавку рядом со мной. Вид у нее был усталый.

— Вы бы отдохнули, баб Нави, — сказала я.

— Успею, — отмахнулась она. — Дела есть. Печь обмазать надо, а то щели появились, дым повалит. Тайлер обещал помочь.

— Сейчас сделаю, — кивнул охотник. — Глину замесил, уже отстоялась.

— Вот и славно. — Старушка отпила из своей кружки, помолчала. — А я сегодня травы решила перебрать. Алика, поможешь?

— Конечно.

Я допила чай, поставила кружку и поднялась. Тайлер тоже встал.

— Печью займусь, не стану ждать, пока она остынет, — сказал он и вышел в сени.

Баба Нави вытащила из сундука пустые мешочки, положила их на стол. Я пододвинула табурет, забралась на него и начала осторожно снимать пучки сухих трав, свисающие с потолочных балок.

Ромашка, зверобой, душица, чабрец. Травы шуршали, крошились, пахли горьковато и терпко. Я передавала их бабе Нави, та растирала сухие стебли в ладонях, раскладывала по мешочкам.

— Вот эту отдельно давай, — указала она. — Полынь. Она сильнее других.

Я потянулась, достала пучок горьковато пахнущих веточек. Передала ведунье.

— Сильная трава, — сказала она, принимая полынь. — От сглаза, от нечисти, почти от любой беды. Но и опасная, если не знать меры. Много дашь — человека с ума свести можно.

— Я запомню.

— Запоминай, — кивнула баба Нави. — Теперь вот эту.

— Баб Нави, — позвала я, снимая очередной пучок, — а вы расскажите что-нибудь.

— Про что?

— Ну, не знаю… Как вы ведуньей стали?

Она усмехнулась, покачала головой.

— Долгая история.

— А мы никуда не спешим.

— Было мне тогда годов семь, не боле. Жили мы в Ижерске, в городе, значит. Отец сапожничал, да помер рано, царство ему небесное. Мать — рукодельница, кружева плела. Семья как семья, не шибко богатые, но и с сумой не ходили. И вот явилась к нам однажды старуха. Нищая, в отрепьях, вся сморщенная. Хлеба попросила. Мать дала ей краюху да кружку молока. А старуха возьми и скажи: «Дочка твоя сильная будет. Ведовская сила в ней проснется, как час придет. Ты ее не прячь, а выучи. Сама не сможешь — сыщи, кто обучит». Мать моя перепужалась тогда. Ведовство — оно и нынче не больно в чести, а в те поры и вовсе. За ведовство запросто в костер можно было угодить, донеси кто. Вот мать и прятала меня, со двора не выпускала, ни с кем знаться не велела. А сила во мне все росла. Я вижу то, чего другие не видят, чую то, чего другие не чуют. И боялась этого, ой боялась...

— А потом что стало?

— А потом мать занемогла. Ни один лекарь не пособил. Я тогда, дура мелкая, собралась да и побрела к старухе, про которую в округе говорили, что ведьма она. Жила она на отшибе, в лачуге ветхой. Я ей в ноги — и давай молить: «Вылечи маму, я тебе все отдам, что пожелаешь». А она глянула на меня и говорит: «Ничего мне от тебя не надо, девонька. Мать твою уж не выходить». Старуха та взяла меня к себе, всему обучила, что сама умела. А как пришел ее час уходить — передала мне тетрадь с заговорами да наказ: найди, мол, себе смену, когда время подойдет. Я подалась сюда, подальше от города. Покоя душа просила, да и знала: в приют сироту заберут, а там — хуже некуда.

— Так вы одна тут жили, никто вас к себе не взял? А дом откуда?

— Здесь, в лесу-то, тоже ведунья жила. Я к ней прибилась, с ней и осталась. А дом ей принадлежал… Ладно, травы мы почти разобрали. Алика, ссыпь остатки в мешочки. Я их потом подпишу. А я пока тесто на пироги поставлю, к утру как раз поспеют.

За окнами шумел ветер, где-то далеко залаяли собаки.

И вдруг этот лай перешел в вой.

Я замерла с мешочком в руках. Баба Нави выпрямилась, прислушиваясь. Тайлер подскочил к окну.

— Что это? — спросила я, хотя догадывалась.

Вой нарастал. Он шел со стороны леса — низкий, тягучий, заставляющий волосы на затылке шевелиться. Это был не волчий вой. Не собачий. Нечеловеческий, от которого все внутри сжималось в холодный ком.

— Твари пришли, — сказала баба Нави глухо.

Тайлер натягивал тулуп.

— Сидите здесь, — велел он. — Не выходите.

— Я с тобой! — вскочила я.

— Нет.

Он посмотрел на меня так, что я села обратно на лавку. Спорить было бесполезно.

— Алика, останься, — сказала баба Нави. — Нечего лишний раз рисковать.

Тайлер вышел, плотно притворил за собой дверь. Я бросилась к окну. В темноте ничего не было видно, только черные силуэты деревьев да серое небо. Но вой становился все громче. Теперь я различала не один голос — несколько. Они перекликались, переливались, приближались.

За окном что-то ударилось о невидимую преграду. Я ахнула, отшатнулась. Потом снова прильнула к стеклу.

В нескольких шагах от дома горели глаза — ярко-синие, ледяные, немигающие. Твари бились о защиту. Купол над деревней вспыхивал при каждом ударе, нити мерцали. Чудовища царапали его, пытались пролезть внутрь.

— Держится, — выдохнула баба Нави. — Пока держится.

Вопреки наказу я выбежала на крыльцо. Тайлер стоял на последней ступеньке, сжимая в руке нож. Он не обернулся, когда я подошла, — его взгляд был устремлен к тварям.

— Их много, — сказал он упавшим голосом.

Одна из тварей — огромная, лохматая, с изломанными конечностями — бросилась на преграду. Купол вспыхнул яркой лиловой вспышкой, и чудовище отбросило назад. Оно взвыло, поднялось и снова кинулось в атаку.

— Слабеет, — прошептала я, с ужасом глядя на мерцающие нити. — Защита слабеет.

— Надолго хватит? — спросил Тайлер.

— Не знаю.

Никто из нас этой ночью не спал. Баба Нави ворочалась на кровати в своей комнате, я лежала, сверля взглядом потолок, Тайлер сидел у окна недвижимо и наблюдал. Чудовища рвались в деревню до самого рассвета, но у них не вышло проделать в защите даже маленькой дырочки. Купол — магический, окропленный кровью, твари же брали физической силой.