ГЛАВА 12

в которой

одни крепят симпатию,

а другие сносят флюгера...

– Эрментруда, позволь тебе представить. Это – господин Тондю! – и зафиксировав мой ошалелый взгляд, Самайра, всплеснув рукою, скоро уточнила. – Теодор Тондю! Двоюродный брат покойного, то есть упокоенного властью, да какая разница… Простите, Теодор. Андре Тондю! Береднянского художника, Андре Тондю! Я всё сказала, дальше – сами.

Хобья сила! Судя по разыгравшемуся «представленью», Баронесса Чалз не питала от сего ни радости, ни удовлетворения, однако сам представляемый, вмиг прекратив осуждающе на нее коситься, величественно подбоченился:

– Береднянский меценат, художник и поэт. А вы, госпожа… позвольте по-стариковски, просто Эрментрудой?

– По-озволяю, – и в попытке отступить еще, я была коварно остановлена стоящей за спиной колонной. Да что ж это такое? Соберись!

Старик, не замечая местных нервных эманаций, в это время радостно кивнул:

– Вот и отлично! А-а, господин…

– Друг Эрми, Нэо, – отчеканил по укороченной программе (без Бередни) ушлый тегомиец. И все трое в ожидании уставились теперь уж на меня.

Да этот хобий этикет!

– Баронесса Чалз, позвольте вам представить моего друга, Нэо. Нэо, это – баронесса Чалз.

Всё! И где у вас тут бумажки такие славные лежат? С магкопиями живописных экспонатов? Но, не тут-то было:

– Эрментруда, я о вас наслышан.

И вот благодарить его теперь или оправдываться начинать? Уточню:

– В какой из областей, господин Тондю?

– Наслышан? – прогундосил меценат. – В экспертной практике. И у меня к вам предложение.

О, подлинники всех богов! В голове, трепыхаясь холстами на ветру, пронеслись сокрытые до сей поры картины его выдающегося брата. Ведь по легенде среди живописных знатоков (сказительного типа «За бутылочкой поговорим») вполне такое может быть!

– Я слушаю!

И Теодор Тондю с готовностью изрек:

– Я много лет искал доказательства того, что брат мой невиновен. И совсем недавно мне несказанно повезло – в Толинте, это городок в Тинарре, в раскрытом контрабандном схроне было найдено безавторское полотно. На нем изображен старинный компас и осколок от доски с одной лишь буквой «Р». И я знаю, вы, Эрментруда в первую очередь могли предположить, что это – работа моего дорогого брата. Но, увы, не его уровень и цветовое предпочтение.

– И вы предположили, был еще художник, аналогично рисовавший затонувший корабельный скарб?

– Да! – оживился меценат. – Вы совершенно правы! Я так и думаю. Но, это надо еще авторитетно опровергнуть или доказать. И вы возьметесь?

– Несомненно.

– О, какая радость! Только… – старик на миг игриво скуксился. – Понимаете…Я приглашаю вас для этой щекотливой процедуры к себе. В мой скромный особняк на Лубяной.

– В Ладмении работа нелегально появилась, – подал голос Нэо.

Самайра с пониманием хмыкнула, скосившись на него. Я призадумалась… А, что это она ему так искренне разулыбалась? Нет! Не о том… Призадумалась еще раз… были прецеденты. И Ситринг все оговаривал в договоре двух сторон.

К тому же в этом случае тариф мой вдвое возрастет, а деньги на услуги от бюро понадобятся еще неопределенный срок.

– Договорились. Но, я буду не одна, а с ассистентом.

– И со мной, – старик удивленно брови приподнял, уставясь на онсая. Тот холодно скривился. – Не обсуждается.

– Ка-ак скажете. Тогда я завтра жду вас в полдень всех троих. Улица Лубяная, 10.

И с боязливым ожиданием взглянул на баронессу. Та лишь рукой взмахнула, мол, она то тут причем – развлекайтесь сами. На том и распрощались. С береднянским меценатом.

Залы главной картинной галереи Куполграда назывались незатейливо «зеленым», «красным», «голубым», «оранжевым» и «белым», в народе получившим званье «голытьба». Всё очень просто – эти залы таковыми и являлись (я не о голытьбе сейчас). Мы в данный момент прохаживались в толпе между кричаще красных стен. Ну, там еще пейзажи каноничного Со Лейто на цепях висели. Однако по большому счету в прибывшей за развлечением публике они уже не вызывали явный интерес. Зато вот я, в сопровождении Нэо интерес вызывала неподдельный. Да лучше бы глазели на приму Софью Милецгаузер в чидалийских кружевах. Когда у нее состоится бенефис? Через три дня?.. И я, вздохнув, решительно взяла под локоть Нэо. Совершенно неопознанный по категории порыв. Он, видимо, подумал точно так, потому что, вдруг, ко мне склонился низко:

– Меня не устраивает визит к этому береднянину.

Неожиданно!

– Но, почему? Я иногда выезжаю и работаю вне мастерской.

– В Толинте за последние пять лет не открывали контрабандных схронов.

– Вот оно что, – недовольно сморщила я нос. Дурная моя детская привычка.

Но, онсай так посмотрел и именно на нос, будто бы зрелищу такому сильно умилился. Честно, я смутилась. И нос мой, гад, наморщился еще сильней. – Быть может…

– Что?

– Схрон открыли раньше?

– Может быть. Но, этот господин доверья не внушает все равно.

– Возьмем с собою Юлапыта.

– Непременно.

– А я вот спросить хотела. Про него…

– А я вам двоим шептаться не мешаю? А то стою тут дура дурой, да еще с пустой рукой.

Мы с Нэо разомкнулись лбами. И вместо смущенно сморщенного носа я теперь пылала полностью. Конечно, от стыда. А он лишь беспечно улыбнулся, с неохотой выпуская мою руку:

– Я до стола дойду с напитками для вас и сразу же вернусь.

А дальше баронесса Чалз, смотря на удаляющегося Нэо, произнесла слова, нелепое значение которых я не сразу поняла. Вот эти самые слова:

– А он хорош. Походка, стать. И даже нос короткий вздернутый с веснушками нисколечко его не портят, – авторитетно так сказала и посмотрела с одобреньем на меня. Однако, натолкнувшись на наполненный непониманьем взгляд, уточнила. – Он чрезвычайно самобытный.

– Самобытный? – вот тут Самайра, несомненно, но права. А что до остального…

– Глянь-ка, там ведь Мила.

Вот! Вот почему я не успела эту ее неожиданную фразу оценить! Явленье Милочки Ортпман, несчастной и чумной любви моего зануды гнома.

Как всегда, нахально стриженной, украшенной татуировками и в толпе своих толи поклонников, толи друзей. А хоб их, точно таких же эпатажных разберет. Но, взгляд ее, с надеждой ищущий рядом со мною гнома, я узрела. Бесполезно. Только плечом пожать и улыбнуться ей в ответ. Тем более от стола уже вернулся Нэо.

– Наш добытчик! – баронесса элегантно подхватила свой бокал с вином. Орлицей осмотрела местный весь «курятник». – Их очень много… Эрментруда, все твои любимые каталоги на открытье разложили в «голытьбе». Вы идите туда, а я пройдусь.

– Как скажешь.

Это – счастье! Одной рукой я взяла и свой наполненный бокал. Другой уцепилась за подставленный онсаем крепкий локоть. Как, вдруг:

– Не успели.

– Самайра, ты про что? – но я и сама уже увидела его.

По расступившемуся из элиты коридору. И с походкой до того решительно-смурной, что я непроизвольно выдохнула на другом его конце. Так вот чего все гости ждали и паслись вокруг.

– Етина, хоба мать. Эрми, Кох – пьяный. Прибыл сразу со служебного банкета…

О, подлинники всех богов! Я лишь однажды его пьяным лицезрела. И уяснила: во хмелю монументальный Кох способен еще как эмоции плескать. Причиной стала героическая смерть одного из его подчиненных. Ну, и по слухам Гантер «оторвался от причала» еще и после моего дебютного суда. «Отрывы» эти и зрители, и соучастники запомнили прекрасно. И вот он стойко приближался вновь… Я подобралась в ожидании. Пятнадцать ярдов… Десять…

– Эр-рми, я пришел. Где твоя сумочка? И-и… – взгляд от лица моего, плывущий вниз к руке на локте Нэо… резкий взлет бровей. – И это что за композиция?

А мне давно пора вступать! И я, с трудом (зачем же так держать то?!) оторвала от онсая руку:

– Гантер Кох! – и не пищать!

– Да, милая?

Ну, ты, подлец! Была бы я твоей невестой, за слова такие шваброй отходила. Или локтем в пупок по чакре! Или тростью! Оп! Перестаралась. Выражение лица меняй!

– Ты возжелал заделаться актером? – и сделать доверительный шажок вперед. – Публика ждет.

– А, что мне пр-редставлять?

– Спектакль, – а теперь на цыпочки и в упоенно пьяное лицо. – «Конец моей карьере» называется спектакль.

И тут разумное, петляя, но дошло. И старший рыцарь огляделся, настороженно напрягшись:

– Хобья сила… Эр-рми, мы сейчас, того, с тобой пойдем.

– Куда?

Мне показалось или эхом еще десятки голосов со мною это же спросили? Кох подозрительно заозирался:

– Позже разберем. Пошли!

И цапнул меня за руку. Промазал. Я отскочила, оказавшись рядом с Нэо:

– Идем на улицу. Через проходной зеленый зал. Я – за тобой и, Эрми, поспешай. Госпожа баронесса, как оговорено.

– Да. И ходу. Замыкаю!

В газете «Зов культуры» на следующее утро написали: «Странный инцидент во время выставки величайшего Со Лейто. Всю уважаемую публику, пришедшую туда, закрыли наглухо в Зеленом зале, два входа перекрыв столом и стулом. Директор главной галереи причины происшествия никак не выдает».

Но, это было утром, а сейчас мы трое, без Самайры, «поспешили» из парадных лакированных дверей спуститься вниз с крыльца на погруженную в тень сумерек площадку для повозок. Здесь так свежо… И ветер стих, нагнав на небо тучи. Оттого и сумерки… ниже небес мне лучше не смотреть!

– Эр-рментруда, милая, пойдем со мной.

Пришлось с обреченностью вздыхать и взгляд свой опускать:

– Нет, Гантер.

– Да с чего подобное упрямство?!

– С того, что ты – обманщик и почти женатый человек.

– Ты ведь не замечала это целый год. Но стоило нам рассориться и тут же неприятности тебя накрыли. Сначала этот чертов бестолковый вор, потом Шальная банда из Мучного переулка. Вся целиком! Ты понимаешь, милая, что это – знак?

– Большой и жирный. Называется: «Нет кобелизму!»

– Значит, так?

– А как иначе?

Гантер Кох впал в пьяное недоуменье. Подбоченился, прошелся шаг – другой по мостовой. Потом взглянул вопросительно на замершего бдящим изваяньем Нэо:

– Хм-м… Охрана от воров. А ты вот знаешь, что сам в охране у воровки?

– Что-о?!

– Ни «что» ты у меня, а «кто»! Воровка мелкая! Ты, пигалица, своровала мою душу! А он, твоя охрана, знаешь кто? Да, конечно, знаешь…

– Гантер!

– Да ты ж Тегомом этим одержима! Охрана от воров! Вот повезло тебе с такой титулованной охраной от воров, а, милая? Ты тоже так считаешь? И давно? Ну, всё, пора нам.

Я начало упустила. Просто стояла и смотрела на него. На Нэо. В это время Гантер Кох ко мне вполне стремительно для пьяного шагнул. И руку свою протянул одновременно с Нэо, кинувшимся ему наперерез. А через мгновенье вспышка, треск и… хобья сила. Юлапыт в густых июльских сумерках мелькнул всего лишь на короткий миг, но Кох его заметил:

– А это что за чертова юла?!

Разряд ушел, юлапыт его в кручении отбил, и молния боевая прокуратская, свистя, полетела сумасшедшим рикошетом. Она скакала по стенам ближайших зданий, окнам, фонарям, взлетела ввысь, там по просторам погуляла. Я всё это лишь ошалело наблюдала. Да и то из-за онсайской «титулованной» спины, но, вдруг эта спина внезапно в сторону метнулась. И там, в том месте где онсай застыл под распростертым синим колпаком с гудением и воем, наконец, прекратился дикий рикошет. А через несколько секунд за протрезвевшим Кохом на мостовую рухнул с крыши галерейный флюгер… Вот же радость. Кох протрезвел и снова монумент. А Нэо весь дымится, и я совсем не знаю, что ему сказать.

– Нэо, ты как?

– Хо-ро-шо. Всё, Эрментруда хорошо. Только вот знаешь?

– Нет, но сейчас узнаю.

– Ну… – онсай кашлянул в кулак. – Над Юлапытом первым еще работать и работать…