ГЛАВА 14

в которой

одни меняют свои цели,

а другие – место жительства…

Когда обрадованное сегодняшним безоблачьем июльское шальное солнце в полуденном зените начало жарить черепицу на нашей крыше, мы втроем двинули в путь. Правда (о, счастье!), на короткую дистанцию, прямиком до колыхающейся дымки магподвала у крыльца, но зато уверенно и величаво (мы с Нэо – уверенно, Ситринг с кожаным портфелем – величаво). А вышли из него как раз напротив дома номер десять на улице Лубяной.

Я сначала глянула на само устарелое строение, потом на Нэо, с пристрастием всматривающегося в темень узких окон на первом его этаже. Ну, дом как дом. Единственная интересная деталь в нем – лестница со стёсанными временем перилами, как шарф шею, обхватившая с обеих сторон фасадную круглую башенку. Да еще выделялась, пожалуй, пара каменных сторожевых горгулий над фронтоном. Такие охранные обереги модно плодились по многим домам Ладмении лет сто пятьдесят тому назад. Но, постепенно устарели в главном своем предназначении, а как архитектурная изюминка, на мой взгляд, выглядели неказисто [1]. Вот и на этом доме два бывших его сторожа сейчас напоминали, скорее, пару драных престарелых кошек. Оп! С одной из них в чистое небо взлетела и исчезла в свете солнца птица. Небольшая, но стремительная. И даже мной, недомагом, опознанная, как магсоздание. Это странно, ведь дом перед нами подобного рода охраны был полностью лишен. Он даже простейшей охранной сеткой не блистал.

Онсай, похоже, птичку в небе не заметил. Он теперь улицу оглядывал. А что не так-то с этой, старейшей в столице, улицей? И вообще:

– Нэо, а ты здесь раньше был?

Ну, потому что магподвал растягивается лишь, прицепившись на другом конце к знакомому ориентиру. По словам старшего рыцаря Прокурата, Коха, его когда-то разрабатывали по образцу бесовских лабиринтов. Но, там, якобы, туман в основе, а не тьма погребная с холодом [2].

– Сегодня утром.

– Что?

– Ты у него спросила – он ответил, Эрми, – пожалуй, гном мой, отягощенный объемной ношей, был, в данный момент, заинтересован больше любой, пусть маломальской тенью, чем горгульями местными, окнами темными и створом улицы.

– Этот береднянин не внушает мне доверия. Я дом его внешне заранее проверил, – склонясь, пояснил мне Нэо.

– Ну и что? – вновь я проявила лаконичность.

Мужчина качнул головой:

– Ничего. И нам целесообразнее будет туда, все же, войти.

– Пошли! – качнув в руке портфелем, как на штурм, по дорожке первым двинул гном. – Что, в первый раз что ли? А на жаре стоять, не в озере купаться.

О-ох. Сейчас бы и правда в озеро. Ну или в пруд. И мне, вдруг, вспомнился именно такой, тихий, прозрачный с сереньким песком на дне. И там, как раз на самом берегу, стоит наша усадьба старая…

– Проходите. Хозяин вас сейчас…

А свежим вечером чтоб развести костер, искры от которого будут лететь высоко и отражаться в темных водах. И пахнуть будет так… как в детстве только – густо-густо. Мокрым песком, дымком и супом… как его… ухой!

– … и я очень рад. Сейчас нам слуга мой принесет…

А рядом со мною у этого костра непременно будет он… А что он будет делать? Сидеть на бревне? Лежать на пледе? Истории рассказывать мне? Звезды созерцать?.. Да что там полагается мужчине делать на… с-свидании? Чего?!. И я недоуменно глянула на Нэо, замершего рядом. Потом перевела взгляд к Ситрингу, опустившему, наконец, портфель на пол. На господина мецената, вырядившегося в модный кашемировый сюртук. Хозяин данного жилья уж больно театрально сейчас Нэо улыбался. И в последнюю очередь осмотрела местный интерьер. Гостиная. Старомодная, с объемными портьерами и стенами в тяжелых лакированных панелях. А чего тут не хватает?.. Нет картин.

– А вот и чай со льдом! Эрментруда, господа, прошу вас, рассаживайтесь, угощайтесь, отдыхайте! А через четверть часа отобедаем все вместе.

Ну, мы и сели все по диванам в клеточку, стоящим друг напротив друга. Господин Тондю, подав пример, первым подхватил с разноса на столике высокий, весь в испарине стакан. Я тоже потянулась за своим:

– А где же…

– Та несчастная картина?

– Д-да, господин Тондю. Очень хотелось бы ее увидеть поскорей.

– Увидите, Эрментруда, увидите. Не сомневайтесь, – и с таким великодушием мне закивал, будто перед приползшей из преисподней грешницей распахнули райские ворота.

Я на миг смутилась. Что осталось от вчерашнего, одержимого идеей старика? Спокойствие и уверенность. А не рано ли? Работа не проведена еще. И я посмотрела на своих сопровождающих…Вот это да! Мой гном навернул уж свой стакан и теперь косится взглядом в мой. Да, пожалуйста, тем более, чай – мятный! И стакан ему вручила. Нэо, следя за нами поверх края собственного, судя по прищуру, улыбался. Не отвлекайся, Эрментруда Христманн!

– Господин Тондю, вы только переехали в этот старинный дом?

– С чего вы взяли?.. А-а! Обстановка! Нет, наоборот, Эрментруда. Я уезжаю. И из столицы, и из страны. В Чидалию.

– В Чидалию? – вдохнула я, будто бы силясь вспомнить запах солнечного моря. Но, почему-то в нос запросился аромат прудового песка.

– Туда, – снова кивнул старик, но теперь в глазах со знакомою вчерашнею бесинкой. – В середине августа в Виладжо будет проходить самый большой на Бетане художественный аукцион. Вы ведь знаете о нем? Конечно, знаете. И я вас выбрал, потому что там знают и уважают худэксперта Христманн. И вашего письменного Заключения будет вполне достаточно, чтобы признать над картиной «Компас с «Весны миров»» авторство береднянского художника Андре Тондю.

О, подлинники всех богов, вот это поворот!

– Но, господин Тондю, насколько помню, вы, наоборот, хотели доказать, что кроме вашего брата к корабельному богатству был приближен еще один художник.

– К черту эту ерунду! Эрментруда, я сказкой данной обдурил нашу сноровистую баронессу и с помощью ее заманил к себе бесценного эксперта, то есть вас.

– Однако, я здесь с вами не одна сейчас! – он точно сумасшедший.

– Уже одна.

– Что?! – и я попыталась резво подскочить, но была со спины чужими мощными руками на плечах твердо пришпилена к дивану, – Нэо!

Хобья сила! Онсай и гном мой на своих местах полулежали. Отстраненно-тихо так, закрыв глаза. А два стакана недопитых валялись в лужах на полу… Стаканы!

– Вы их отравили? – и сердце будто гирей оттянули вниз.

– О, нет, дитя мое! – вскинул вверх руки господин Тондю. – «Ни день-ни ночь» в переводе с береднянского на общеладменский. Так эта травка называется. Внезапно окунает в сон и чистит память. Попала как раз по назначению. Вы ведь мяту не переносите, как вчера между делом поведала мне баронесса. О, целый час в ожидании вас в галерее! Разговорится кто угодно. Так вот… пока ваши друзья поспят, вы постарайтесь уж, – и искривил свое лицо в просительной гримасе.

– На-написать Заключение? – теперь к моему нервическому писку еще и заикание добавилось. Эрментруда Христманн, героини не пищат! – И-ик!.. П-простите, я сейчас…

– Ну, хорошо, – старик-авантюрист демонстративно закинул одну свою худую ногу на другую. – Я подожду. А у вас, Эрментруда, полчаса. И потом, если вы в них не уложитесь, моему слуге придется более серьезные меры применять. К вашим друзьям.

Вот, кстати, о слуге:

– Так прикажите вашему слуге убрать от меня руки! – теперь получилось вовсе даже не пищать. – Мы же общаемся, господин Тондю. И конструктивно.

– Я очень рад, – кивнул за мою спину псевдо-меценат.

И через миг плечам стало приятно и свежо:

– Спасибо. Теперь о гарантиях. Мы…

– О, я вас умоляю! Зачем мне ваша смерть?

Ну да, достаточно и моего профессионального позора. Но, не факт. О том, что мы именно сюда втроем ушли прекрасно знает лишь Самайра. И она с утра на неделю укатила отдыхать в Тайриль. А аукцион в Виладжо будет через месяц. Почти. За это время нашего мецената и поэта можно раз десять и отловить, и посадить. Это в том случае, если меня в живых оставят… Нет, данное условие не выгодно ему.

– Ну, хорошо.

– Хорошо? – дернувшись вперед, настороженно переспросил старик.

– Я согласна. Но, работаю вот здесь. И слежу, чтобы моих друзей не трогали руками. Так что подайте мой портфель. Там спецдиоптрии и остальные инструменты.

А еще, кроме папки с договорами, найдется пара едких реактивов во флакончиках, как шанс допрыгать до входной двери, где на подставке для зонтов торчит моя боевая трость. А что? Придумать настоящий умный план у меня нет ни времени, ни грандиозного ума!

– Эрментруда, а зачем вам диоптрии и инструменты?

– Для описания. Мне нужно знать: какие краски были использованы и на каком холсте, чтобы аргументировать свой главный вывод. Неужели это не понятно? Вы же – художник, господин Тондю.

– Мне не понятно? – будто бы в раздумье прогундел старик и, вдруг, поднялся с дивана. – Брут!

Меня подхватили сзади снова те же руки. И, перемахнув через диван, потащили в темный узкий коридор. Я упиралась. Да! Кричала. Царапалась. Призывала Нэо немедля пробудиться. И в итоге была заброшена в полную темень носом в пыльный вытертый ковер.

– Эрментруда, вы – сущее дитя! – слова негодующего старика из-за двери звучали глухо, но довольно различимо. – Надумали так просто меня обмануть?! Меня, на чьем попечении целый семейный клан! О, как бы я мечтал быть просто художником или вольным взбалмошным поэтом! Но, нет! Они все просят денег! Так что… посидите здесь, подумайте. Но, сразу же предупреждаю, вы – в бывшей оружейной. И магичить бесполезно. Там для охраны всюду цельный моанит [3]!.. Вы меня слышите?

– А-а-апчхи.

– Значит, услышали… Эрментруда, время ваше крайне скоротечно.

«Время скоротечно». Как будто данный факт не понимаю я сама! И я это хобье время… у-ух, не потеряла понапрасну. Первоначально что-то дважды сшибла. Нащупала, закрытое на замок и ставней наглухо, окно. И, наконец, нашла подсвечник со свечой, а рядом с ним на полке короб с парой спичек. Матерь Божья!.. Оружейная, действительно. Размером – сущая кладовая в моем доме. С тремя, высокими, под потолок, но пустыми оружейными шкафами. А сшибла я два старых стула, выстроенных под окном… Есть с чем гостей встречать.

И только лишь я ближний стул, примеряясь, подхватила, там началось. Вот как сказать, что именно там началось? Сначала будто бы глухой удар и дом старинный содрогнулся. Потом еще и ближе… Ближе… Ближе. Я застыла. Так и стояла с этим стулом, но, когда ко мне стремительно открылась дверь:

– Пропустите!

Я пошла в разгон! Ну, на сколько можно в этом закутке заброшенном и пыльном разогнаться. Мужчину моим стулом, как тараном вынесло из двери сразу в коридор и припечатало к стене. Хрясь! Ножки стула, как оружие негодны!

– Эрми!

Лучше б я глаза свои совсем не открывала. И не оглядывалась по сторонам. Дом рушился. Он сыпался потолочной крошкой, старыми стенами трещал и всё получал и получал вновь ощутимые удары.

– Ма-ма-ма-мамочка моя.

Я уронила стул, не глядя на пришпиленного к стене между его ножками мужчину. Бежать отсюда! Между нами по коридору пронесся, вдруг, осязаемый воздушный вихрь. И осознанье, наконец пришло. Оно накрыло разом.

– Эрми! Эрментруда!

А дальше я постыдно смутно и местами только помню. Отчетливость вернулась лишь с момента: «я в оружейной вновь». И лежу, накрытая перевернутым, уже без полок длинным шкафом. В обнимку с Нэо. Он мне монотонно в ухо говорит, поглаживая спину:

– Хо-ро-шо. Всё будет хорошо.

– Ты жив.

– И ты жива. А Ситринга я уволок на соседскую лужайку. Он – в порядке.

– Нэо? Это ведь смерть моя была?

– Очередная неудачная попытка. Ты знаешь, что такое «инвольтация»?

Я подскочила на локте, ударилась головой об стенку шкафа:

– Хобья сила... не знаю. Ты расскажешь. И меня сейчас другое сильно так волнует. Ты помнишь, что сказал напоследок у галереи Кох?

– «Еще одна неприятность в твоей жизни, милая, и ты переходишь под защиту Прокурата», – Нэо улыбался!

– И что мне делать?

– Ты под защиту Прокурата хочешь?

– Нет!

– Очень хорошо. Тогда нам необходимо новое жилье. Желательно подальше от столицы и в уединенном месте.

– От Коха прятаться?

– Разбираться с инвольтацией твоей…

* * *

[1] Долгое время подобные скульптуры служили основным средством охраны зданий, но из-за своей грузности и, как следствие, малой маневренности были заменены на охранные магсети, которые используются до сей поры.

[2] Так-то оно так, однако, по словам проходимцев, т.е. проходцев, бесовский лабиринт – прямая линия. Информация взята из книги «Евсения».

[3] Металл, блокирующий магию.