ГЛАВА 17

в которой

осы и коровы веселят,

а письма некоторые очень сильно удивляют…

Деревня Бабикоф, небольшая, вся сплошь деревянная и уютная, как плетеная корзинка с разноцветными клубками, за годы моего пренебреженья изменилась мало. Хотя я не была здесь целых двадцать лет и рассуждать о переменах… В общем, мне бы этого хотелось. И потому, когда увидела ее, выглядывающую из-за пышной женской юбки, растрепанную, как всегда, девчонку с озорными синими глазами, обомлела:

– Бернина?.. Не-ет.

Родня Мезиты в женском исполнении (их было целых семь) рыдать у нашей облупившейся калитки, махом прекратила.

– Так мы уже закончили?! А-а?!

Стоящая рядом с растерянной седой старушкой горбоносая вдова (вся строго в черном), громко пояснила:

– По видимости, да! Теперь очередь внучки твоей двоюродной!

И перед публикой, смахнув с глаз рыжую, выбившуюся из прически прядь, явилась моя любимая кухарка:

– О-оп! – на выкошенную тропинку рухнул перед ней только сдернутый с платформы «безразмерный» саквояж. – Ну что... Благодарю всех за уважительную встречу. Всё чин чином, как и подобает по «ЗдравкУ». Ждите с ответными визитами. И вот! – величавым взмахом рук указала на суму с подарками.

Та-да-м-м!!! Магические громогласные фанфары разметали воробьев из кустов акаций вдоль забора и заставили подпрыгнуть всю мезитину родню. Сама моя кухарка искоса, однако, удовлетворенно, глянула на Жэко:

– За «увеличенный багажный зад», считай, прощен.

И мне показалось, или аналитик на самом деле облегченно выдохнул?.. Хоб знает, что.

– Оказывается, я ничего не понимаю. Что за «Здравок» такой?

– Обрядовый свод деревенской жизни, – расслышал мой бубнёж, стоящий за спиной онсай. – Традиционно популярен в человеческих селениях северной Тинарры. Сегодня по нему, например, приехавшая сторона качество плача оценивает качеством своих даров.

– То есть, чем вдохновеннее, тем больше, – сквозь зубы процедила я. И, хобья сила! Двадцать четыре года искренне и взаимно любить свою кухарку, но не знать, что род ее берет начало из совсем другой, соседней нам страны… Какой позор. Но, зато, я единственной в столице овладела мужской и женской азбукой Тегома. С несколькими уровнями этикета… А если задуматься: где этот дальний мир и где родной мне человек? – Бака ошита [1].

Сзади, от неожиданности, громко и сухо кашлянул онсай. Видно, подавился уровнем моей одержимости его страной. И я уже хотела к мужчине развернуться, чтоб помощь ему оказать или начать оправдываться (решу по ходу дела), как кто-то, явно ниже ростом, ощутимо дернул меня снизу за рукав:

– Хи-хих. Здрасьти, тетенька Эртруда.

И я, наконец, подняла от этой синеглазой звездочки на женщину, стоящую с ней рядом настороженно свой взгляд:

– Бернина?.. Да!

Бернина Ольбих. По-прежнему улыбчивая, однако, уже высокая и статная. Моя единственная деревенская, во всех наших совместных детских радостях и дуростях, подруга. А еще: любимая племянница Мезиты, жена многопрофильного учителя и мать шестилетней девочки Асютки, точнейшей материнской копии. Ну как вам изменения в деревне Бабикоф?.. А если еще получше приглядеться?.. Ощущаются вполне.

Зря говорят, что проведенное в безделье время, как тягучая смола. А что означает это местное безделье, когда оно залито солнцем и раскрашено малозначительными, но приятными событиями каждый день? Это значит, лето. Обычное такое, которое не спрашивая, лезет в жизнь твою и в дом. Осой, жужжащей на стекле, дозревающими яблоками, раскатанными на веранде, петухом, вечно орущим. А однажды, даже однорогою коровой, по дороге в стадо заглянувшей в мое распахнутое девичье окно. И зачем мне при таких каждодневных развлеченьях контрольный амулет, определяющий скопившееся над усадьбой зло? Да оно не копится. Как был овал из хрусталя «нейтралом» молочно-белым, таким через четыре дня он и остался. Но, я амулет дисциплинированно день и ночь ношу. Он и сейчас на моей шее:

– Шнурком об ветку зацепился… Хобья сила.

Асютка, лежащая со мною рядом в зарослях смородницы, прищурилась:

– Ты так ругаешься. Как взр… как взрослая.

Ой, правильно Мезита мне сегодня утром говорила: «Неправильное влияние на ребенка». А я ей ответила тогда: «У меня вторая молодость души». Ну и у нас с этим ребенком равноценнейший в познаниях обмен:

– Так я и есть та самая. А ты, ребенок, давай, свое оружие из кармана доставай. Попробуем сейчас.

Асютка недовольно засопела:

– Мало училась ты вчера. Попала только раз один. А второй случайно. Лиркошетом в шапку пугольную отлетело, – но, все же, сквозь сопение полезла, откатившись на бок, в свой карман. – Возьми.

– Благодарствую.

И веточки куста аккуратно так перед своим носом раздвинула. Потом, придавив локтями, закрепила…

Галерейная картина маслом. И, подумаешь, сейчас из своей засады я, любуясь им откровенно, приукрасила. Простительно вполне. Но, усадьба наша старенькая, все же в одной провинциальной галерее засветилась. Когда и почему? Гостила здесь, в былые времена, лет пять подряд приятельница мамина из Кубла, свободная художница, Светлана Романени. И вот она, как раз, писала здешние укромные места. Самым известным оказался наш задний каменный забор в цветах. С давно обшарканной побелкой, высотой в половину человеческого роста, а сверху выложенный черепицей. Древней. Ну, и там еще кот серый соседский по тропинке чинно шел. А вот сейчас и здесь… Да к хобу всех других моделей местных! Нэо есть один… Итак, эксклюзивная сюжетная картина: онсай румяный и взлохмаченный в расстёгнутой рубахе, острый колун в его руке, у ног – пень в трещинах и сама процедура красочная – колка дров. В общем, лежи в кустах до вечера с рогаткой, пускай на нее слюни и любуйся…

– А ты стрелять то, Эртруда, будешь?

– Буду – буду. Только погоди.

Осталось лишь выбрать место, в которое сегодня в этом закутке у дровяных навесов буду я стрелять. Вот вчера, например, мы с многоопытной Асюткой по очереди целились в воткнутый между дровами в поленнице смачный лопушиный лист (такой, что промахнуться сложно). Его лохмотья, иссохшие до сей поры, всё там же и торчат. Как знак уважения местному стрелку и клочья позора лично мне. Попасть из пяти один лишь только раз! А во второй пустить мелкий голыш по хаотичной траектории, закончившейся в шапке пугала на дальнем огороде. И вспомнилась, вдруг, вечерняя площадка возле главной галереи Куполграда – там ведь тоже вышел интересный «лиркошет»… И бедный Юлапыт. Защитник мой летучий. Лежит теперь на переделке у Нэо. Одинокий и больше не летучий, и вовсе не живой… Эрментруда Христманн! Хватит бредить. Целься, вон. И стреляй.

– Стреляю…

Б-бум-м! Щ-щёлк! Па-амк!

– О-оу… Ну доберусь я до кого-то.

– Ой, и дура ты, Эртрудочка. В разные стороны бежим!

И, лихо выкатившись из кустов, эта стратегическая хулиганка понеслась, куда б вы думали, прямиком в сторону входа в нашу кухню к бабушке своей. К моей Мезите! Я следом за нею попой вверх стремительно покинула кусты. И уже в развороте, вдруг, глазами встретилась с онсаем… Хобья сила!

Как я бежала, открывая, нет, откидывая с хлопаньем собою всё подряд! Мимо дровенников, конюшни, по углу заросшего бурьяном огорода! Потом свернула у калитки в сад и, подхватив подол свой легкий, понеслась прямиком по тропке вдоль забора, той самой, что в художественном масле на холсте. Правда, кота соседского не сшибла. Не было там кота! Ох ты ж! Зато онсай, в прыжке через забор разворачиваясь плавно, приземлился. Я лишь успела пыль поднять, сандалиями тормозив. И шумно выдохнула. Мужчина свою голову к плечу склонил… А разделяло нас всего лишь ярдов десять узкой и тенистой тропки.

– Эрми, зачем ты побежала от меня? – голос Нэо непривычно-вкрадчиво и тихо прозвучал. В противовес моему, не утихающему до сих пор сопенью после бега:

– А-а, ты же сам, ну там «доберусь» и всё такое.

– Эрми, больше не беги.

Вот это новость. Нет, я читала об онсаях… Хобья сила! Инстинкт охотника. Он каждому присущ. Я про мужчин сейчас. Но, у онсаев обострён военно-воспитательными навыками и особенностями тегомийской жизни. Охотник. «Больше не беги». А куда? В какую сторону? От него? К нему? И я, наверное, слишком явно сейчас губы облизнула. Потому что взгляд у Нэо моментально потемнел. Я отступила, будто бы в маневре для разбега. И честно вам признаюсь, струсила! В последующий момент развернулась и, следя за онсаем, побежала. Но, не далеко, не долго. В подвал магический сначала. А оттуда прямо в руки…

– Нэо?!

– Эрми, я просил тебя.

– А как ты от себя к себе? Такое разве может быть? Нет, я слышала, что архимаги наши из Совета магов могут. Как же такое называется…

– У вас не знаю.

– Нэо?

– Что?.. Эрми, глаза свои открой.

Не получилось зубы заболтать. Иначе не сидела бы сейчас на черепице заборной и в объятьях тегомийца. Матерь Божья, хобья сила! А ноги я обвила вокруг него уже сама! Собственноруч… Собственноножно!.. Прибежала, значит. И заякорилась. Но, зачем глаза свои открыла? Слишком рано. И Нэо еще, медленно и с улыбкой, наклоняется ко мне… Еще чуть-чуть совсем, и я почувствую его беззвучное дыханье… Еще чуть-чуть…

– Вот! Бабушка Мезита, видишь, он ее уже поймал!

До ужина мы все вместе впятером на кухне стряпали вареники. Ну, а потом их ели. Тоже вместе. И прибирались после. А когда я поняла, что Мезита не просто так склоняет весь наш жилищный коллектив к публичному совместному труду, а для надежного догляда (и пока сама еще с отношением к увиденному не определилась)… в общем, мне двадцать семь уже!

– Нэо, ты малину любишь дикую?

Мужчина замер, оторвавшись от заточки немалой кучи местных кухонных ножей. Ну, не могла ж моя кухарка заставить Ивусю по всей деревне пробежаться и собрать их? Хотя количество подобное…

– Люблю. Кх-м. Сразу с утра пойдем?

– Да. Пораньше. Там, вроде, после росы положено.

– Но, детонька?

– А ты, Мезита, как раз в это время собиралась вместе с Жэко в лавку.

– Так мы и двинемся туда… А, ну-ка, в спаленку твою сейчас ненадолго вместе отойдем.

Мы в полной тишине, лишь под скрип престарелых половиц и стрекотание сверчков перешли из одной половины дома на другую. Прохлада вечерняя за повсеместно распахнутыми окнами и ужин сытый не располагали к светской болтовне. Тем более, если она грозила вмиг перерасти в конфликт. А уже в уютной детской «спаленке своей» я живо плюхнулась на мягкую кровать:

– Мезита, присаживайся и, давай. Начинай. Я жду.

– А что начинать-то? – пробормотала она сдавленно. – Всё начато уже, моя хорошая. И что-то лишь сегодня у них сбой произошел. Так что гляди. Считай, у почтальона нашего в первый раз перехватила, – и, будто хоронясь, а может и стыдясь, достала из кармана под фартуком обычный наш ладменский письменный конверт.

Ну, я взяла его. А чего церемониться? Прочла про себя несколько вычерченных официальных строк из букв, украшенных гимназическими завитушками смешными, ну, а потом уж вслух закончила:

– Дорогому Нэо от его верной подруги Тикки… Хм-м. Смешно.

– Тебе смешно, детонька? А она ведь пишет ему каждый Божий день.

* * *

[1] В переводе с тегомийского на общеладменский, «дура полная».