ГЛАВА 23

в которой

совершенно нет возможности

быть слабой…

Я – уравновешенна и выдержанна. Я – спокойна и устойчива, как… как Рудные горы. Как памятник Титу Босу [1]. Ка-ак… Какого хоба?.. Я ведь только начала! А мой сад, мой дивный полудикий сад, в который так стремилась, а точнее, я так стремилась в беседку темную, чтоб схорониться в ней от домашних и нареветься всласть… А она теперь…

– Да, какого хоба то?!

– Где хобот? Откуда хобот?.. Ой. Уважаемая госпожа?!

И задавать истеричные вопросы, типа: «Кто вы такой?», «Что делаете в моем саду?» стало излишне. Пожилой и низенький, как гном мужчина, вынырнувший ко мне из-за куста, экипировкой собственной вариации любые исключал: перчатки по локоть, длинный плотный фартук и в уверенной руке садовая пила. Всё, что необходимо для ответа!

– Вы – садовник.

– Ганс Луцик к вашим услугам, уважаемая госпожа.

– Ганс Луцик? А что вы сделали с моей беседкой? – и, главное, моргать почаще, чтоб видеть лучше. Слезы ведь не предупредили, что для «нареветься всласть» уже капитальный всеобъемлющий отбой.

– А что… а что я с беседкой вашей сделал? – удивленно уточнил мужчина и, развернувшись, голову к ней усердно так задрал.

– А вот! – взмахнула я рукой. – У моей разве была трехъярусная крыша? И цвет какой-то странный… – и глазами своими снова хлоп-хлоп-хлоп. – Бе-белый.

– Бе-бе-белый, госпожа.

Ага! Уже без «уважаемой»!

– Белее не бывает!

– Так после двухразовой покраски. Я ж почистил ее от прошлогодних веток винограда дикого. Снизу до верху. До крыши самой! Вот она и… такая ста... то есть была. Такая вот она была!

– Да что вы говорите! Это просто чудо! Ой, простите… да где этот хобий гад платок… Я не могу!

– Что? Перекрасить снова, госпожа?

– Я так больше не могу-у.

– Вам не понравилось? Так вы только скажите!

– Ой, мамочка-а… Простите. Простите меня, это… Я не могу-у-у.

– Ну-у… Уважаемая госпожа.

– Детонька?! Ты что это ревёшь? Нэо, мальчик наш, жив?!

– Жи-ив… Жив – здоро-ов!

– О, это ладно! А чего тогда?

– Мезита-а, отстань, прошу!

– Это с чего?!

– А, что у вас тут происходит?.. Эрми? Ох, ты ж!

– Ситринг, бери ее за руку!

– Отстаньте!

– Вот! И сопельки свои сморкай мне в фартук.

-У меня платок есть! Отстаньт-е-е!

– Бери-бери ее! И теперь тащи! Детонька моя, домой – домой…

Меня хватило не на долго. Нет, я сначала пыжилась (уже без слез) и категорически отказывалась новостями своими хобьими делиться. Но, не выдержала – в очередной раз скосилась на Мезиту, сидящую напротив за столом. «И сопельки свои сморкай мне в фартук».

– Пф-ф-ф! А-ха-ха-ха-ха ха-ха!

Пауза потрясенно-недоуменного молчания троих моих домашних…

– Знаешь, Эрми, влюбляться тебе вредно, оказывается.

– Ой, погоди! Ха-ха-ха-ха!.. О-ой…Не переживай, друг мой. Афу-у-у… Я теперь очень сильно постараюсь разлюбиться.

Ну и рассказала им о своих визитах в лазарет и на квартиру Нэо. Всё-всё подробно я им рассказала. Ивуся мне ни слова не сказала. Гном выругался тихо. И лишь в конце. А Мезита… странно себя повела. Для самой себя обычной. Она не возмущалась и не выдавала саркастично: «Я так и знала! Как же я была права!» Но, вся эта домашняя «психическая канитель» меня на наблюдение и изучение ну никак не вдохновляла. Другое, вдруг, припомнилось (тем паче, как причина тему эту тяжкую, наконец, к нулю свести):

– Ситринг, о чем ты не хотел мне говорить?

Гном глянул строго оценивающе:

– Эрми, может, завтра?

– Нет, сейчас, сегодня. Давай. Я готова. И побольше, побольше остальных столичных новостей.

– Да как скажешь, – глубоко вздохнул мой друг. – Начнем с… да, по порядку. С того момента, как мне письмо пришло из «Розы». В нем было сообщение о расторжении договорённости.

– Помню, Ситринг, – улыбнулась я. – Мы с тобой обязательно сходим к адвокату нашему по поводу того документа. Что было дальше?

– Дальше я решил на всякий случай возможную замену «Розе» поискать. Ну, и по протекции нашей диаспоры в столице наведался к господину Лапиньшу.

– Э-э, хозяину «Крепости»? – еле вспомнив, уточнила я.

– Ага, – кивнул мне гном. – И я тогда к нему удачно так сходил. Оказывается, господин Иль наш – тот еще проказник. Он приехал в Куполград, чтоб сразу тут всех клиентов застолбить. После такого-то громкого дела у себя в Тинарре думал, всё, встретят с цветами, почестями и договорами. Ан нет! Рынок поделен весь давно. А пробиваться на него надо долго и иногда со скрипом. Вот он и начал скидывать балласт. Сначала Тоббиуса. Потом Жэко. Но, с этими хоть относительно по-божески – за ними Нэо. И Иль, имея давние виды на тегомийца, не хотел портить отношения со своим потенциальным родичем.

– С мужем что ли, младшей сестры жены своей? – сощурилась моя кухарка.

– Ну, да, – зло хмыкнул Ситринг. – Так и есть. Тоббиусу и Жэко еще свезло. Их уволили с выходным пособием. А Бума просто выперли за дверь. Он, кстати, в «Крепости» теперь и часть информации вот этой от него. И ты мне, Эрми, четыре с половиной сребеня должна за яркую ночь в таверне «Ухарь».

– Ситринг, ближе к делу!

– Ближе к делу… Когда Нэо уволился, а тебя принялся искать господин старший рыцарь, Иль трусанул. Он был уверен – ты преступница в бегах. И вылил Коху всё по твоему нудному делу. Ну, кроме места вашего нового пребывания. Потому что его лишь Тикки, как выяснилось, знала, а она в ссоре со своей сестрой. И… – долгий тяжкий взгляд в окно.

– И живет по другому адресу – на Ветреной. Так, Ситринг?

– Эрми, да. Именно так.

– А дальше?

– Дальше, Эрми… Ты со своим «Коршуном» ославлена на всю столицу. В определенных кругах, конечно. Но…

– Репутации конец.

– Да ладно! – скептически протянул мой гном. – Подумаешь, добавили в зубастый, но чистый образ Пигалицы шального огонька. Бояться больше будут. Ты «Коршуна» пережила!

– Это – да, – одобрительно кривясь, закачала головой Мезита.

– Тогда какого хоба мы сразу после каштана не побежали с этим делом в Прокурат? – возмутилась я. На что мои домашние, вдруг, будто бы смутясь, рассеянно зашарили по сторонам глазами. И лишь одна Ивуся шмыгнула носом. Звучно и неожиданно. Я про Ивусю. С остальными то двумя «ехиднами» всё понятно. – Не из-за Коха! Да я вас уверяю!

Но, кого я «уверяю»? У меня и букв для этого не хватит в общеладменском алфавите.

– А дальше дело было так! – после этой фразы горничная моя подпрыгнула на стуле. Да что с ней? Ситринг, как оратор важный за трибуной кашлянул в кулак. – Кох на драных крыльях брошенной любви прилетел сюда. За адресом твоим. Но, я ему предложил обменять эту секретную информацию…

– На трость мою?

А что? Он мог вполне!

– Опс! – теперь подпрыгнул на стуле и сам оратор. – А ведь идея! Такую идею упустил! Вот ведь, болванка шляпная. Прокурат же ее наверняка в развалинах сыскал. Э-эх. Да я с него расписку хотел стрясти о снятии ответственности за членовредительство.

– Его? – зловеще прицыкнула языком Мезита.

– А то ж! Членовредительство наше, а члены его. Но, не сложилось. За ним увязались двое прям до нашего крыльца.

– Членовредителей? – хмыкнула я.

– Корреспондентов. Я ж не сказал еще, что на следующий же день после вашего отъезда и, кстати, еще до расторжения договора с бюро, была статейка в «Вечерней сплетнице» о покушениях на Эрми.

– Ну, господин директор «Розы», – прошипела я.

На что мой ассистент скривился в большом сомненье на челе:

– А, может и не он. Газета то чисто женская. А по салонам вашим бегает его жена. Та, в честь которой «Розой» бюро заделалось.

– Я помню. Розалинда.

– Сестрицы – пакостницы! – процедила зло Мезита.

– И всё зло из-за мужчин!

Вот это да! Ивуся, вдруг, трагично зарыдала и, всколыхнув подолом платья форменного скатерть на столе, сбежала вон…

– Мезита, что у вас случилось?

– А что у нас случилось? – надув пухлые щеки, выдохнула моя кухарка. – Жэко пропал. Ну, не пропал, а скоро смылся. Записочку Ивуське нашей прислал, что, мол, по делам спешу в Тинарру. А на сколько – неизвестно.

– И этот «скоро смылся», – махом приуныла я.

– И что ты дума… что дела… тьфу! Что думаешь ты делать, детонька?

– Нэо надо забыть.

– А с остальными сволочами гадливыми что делать будем?

– Сначала разберемся, Ситринг. А потом непременно отомстим. Ну, и обязательно обо всём этом в деталях будем помнить. Кстати, о деталях. А садовник здесь откуда?

– Лидия Карловна благословила! – дуэтом слаженным оповестили за столом меня.

Ирениус Кацпер, грузный мужчина средних лет с носом – картошкой, кудрями буйными и черными кустистыми бровями кроме перечисленного ничем больше среди богемы куполградской не блистал. А как хотелось! Мммм. А интенсивнее всего Ирениусу Кацперу хотелось славы. Да не какой-то там, а славы живописца. По этой причине регулярно устраивались выставки его работ. В общем-то, у него дома они и устраивались. Благо, масштабы позволяли. И вот на данные выставки с аналогичной регулярностью Ирениусом приглашалась я. Ну… ему, наверное, казалось, что когда-нибудь он услугами моими воспользуется. Придет такой, обязательно рассерженный со своими сдвинутыми кустистыми бровями: «Дорогая Эрментруда», возопит с порога, «Дорогая Эрментруда, какой-то скот подрывает мой престиж! Глянь ка на эту подделку бездарную!»… Примерно так.

А пока подделок на работы его в стиле «раннего дилетантизма» нет, я им прикармливаюсь (и про «регулярно» я уже сказала). Прикармливаюсь и встречаюсь с интересными, нужными мне самой людьми. Вот в принципе за этим я сюда сегодня и пришла. Мне очень нужен сыщик, Марк Лаптан, знаток, работающий по всевозможным худафёрам.

Вообще, данные сборища настоящие классические выставки напоминают крайне слабо. Приглашенные собираются кто когда в течение обусловленного дня, выписывают круг почета вдоль висящих криво на стенах работ, а после полное раздолье вам: напитки, музыка, выступления странных приглашенных артистов, раскур… кхм-м… Впрочем, всю «программу дня» я не охватывала своим вниманием никогда. Мне жалко времени.

– Ба! Кого я вижу! Эрментруда, заходи!

О-о, судя по виду, хозяин дома прибывал в стадии первой из трех имеющихся стадий «кацперского опьяненья». Их проименовали мы с Самайрой Чалз (которая, кстати, должна уже вернуться из Тайриля в Куполград). И первая, то есть нынешняя стадия зовется: «необузданное и дикое веселье». Вторая, следующая обязательно за первой, «светлая тоска», а третья – «стадия смиренья и принятья». Вот в ней я не наблюдала Ирениуса Кацпера ни разу.

– Никогда!

– Что, извини?

Мужчина длинный и худосочный, вышедший с хозяином дома, криво усмехнулся, наморщив свой высокий лоб:

– Никогда ты еще не была мне так близка.

– И в чем причина, Марк? Поведай, о, самый лучший в Куполграде сыщик.

– Статья о тебе в «Вечерней сплетнице»! Эрментруда, оказывается, ты – обычная женщина.

– Ну, нет! – всплеснул руками Ирениус. – Эрментруда Христманн – мой непревзойденный идеал!

* * *

[1] Тит Бос – отец-основатель Куполградского университета. В виде памятника на университетской площади вот уже несколько столетий выдерживает акты студенческого вандализма, как то: потирание носа накануне экзамена (на удачу); испытания заклятий оживления (как хронически безуспешное пари); позирование (а кто его спрашивает?) как худмодели первокурсникам с кафедры артефакторики.