ГЛАВА 24

в которой

акварели способствуют расследованию,

а романсы просто застают врасплох…

В зал полупустой, огромный зал с картинами, равнодушно позабытыми, сквозь окна, крадучись, вползала уличная темнота. Где-то за дверью через коридор, подсвеченный магическими огоньками, зовуще громко играла музыка. «Ты не придешь. О, не проси» – самая модная сейчас в столице пьеска на гитаре. Странно. Раньше я слушала ее неизменно в пол уха, а теперь ноты эти мечтательно-печальные словно бы капают и капают, просачиваясь глубоко под кожу прямо в грудь. Наверное, потому, что я «злободневное» название пьески знаю… Вот забуду Нэо и всё образуется. Обязательно вернется жизнь моя прежняя и дыры залатаются. В душе. Хобья сила! Я знала, чувствовала, что наличие подобной роскоши к дурному приведет! Притащит за шиворот к большим неприятностям!

– Эрментруда, у тебя проблемы.

– А то я не знаю.

Худосочный Марк, вполне заслуженно заявленный мной еще на входе в эту цитадель порока «лучшим столичным сыщиком», сидел теперь, вальяжно развалившись в кресле напротив. Рука правая, подпирающая острый подбородок, водружена на подлокотник. В левой качается на весу бокал с вином. А взгляд… взгляд Марка не со мной. Насмешливо прищуренный и тщательно следящий.

– Ну так вот!

Две девушки у ближнего окна в нарядах настолько ярких, что их даже сумрак местный не съедал, сделали вид, будто ужасно испугались, встрепенувшись. Угу. Марк хмыкнул.

– Советовать не буду, – сидя напротив мужчины, ехидно пропыхтела я.

– С чего, вдруг? – вздернули мне в ответ густые брови.

– Сам выбирай из них.

– А если, вдруг, опять замужнюю? – подался ко мне мужчина. – Мм? А муж у нее…

– Марк!

Ох, как же мне эта тема надоела! Самайра Чалз, ее (давно покойный) муж и герой-любовник Марк Лаптан. Дуэль между вторым и третьим, точнее драка простая, была эпичной. У Ирениуса разбили стол, два стула и сшибли три любимые картины. Четвертую Самайра на нашего лучшего сыщика со всего маху напялила уже сама. С тех пор прошло не мало лет, но образ верной, однако буйной баронессы некоторыми, как идол безупречный чтим.

– Ладно. Всё потом! – девичья пара, подхватив свои шикарные подолы, застучала прочь каблучками. – Всё потом!.. Проблемы у тебя. Ну, ты знаешь.

– Знаю. А избавиться от них поможешь?

– Как именно? – вновь дернулся мужчина к креслу моему. – Морду набить? Кому?

– Не ёрничай, – поставив на столик рядом свой бокал, отряхнула платье. – Бить морды никому не надо.

– А как тогда? – отозвался сыщик. – Связываться с газетенкой этой? Источник их сведений оберегается законом. Здесь дело в первую очередь адвоката, не мое.

– Мы с Ситрингом у адвоката уже были. Сегодня с утра.

– Ну и? – взмахнул выжидающе рукой мужчина.

– Марк, расплаты за статью мне мало. Я хочу, чтоб этим людям урок преподался на всю жизнь: не гадь и не обижай других.

– Что, много успели тебе нагадить? – хмыкнул сыщик.

– Мне для дальнейших действий нужен полный образ семейки Иль.

– Даже так?!

– Я должна быть уверена, Марк, что эти люди расплату заслужили. Так ты возьмешься?

– Нуу… не совсем мой профиль, – игриво скуксился мужчина мне в ответ.

Конечно, «профиль не его». И наверняка, гномы в предки сбоку кирками своими затесались. Я прищурилась, представляя Марка с гномьей бородой…

– Вполне. Хм-м.

– Эрментруда! – в это время нараспев окликнули меня. – Эрментруда, дорогая? Ты ж, слава всем Богам, Коха послала далеко? А сведения для него, уверен, копишь. По привычке! Эрментруда?

– За услуги по сбору данных на семейство Иль скидка с тебя половинная.

– А есть за что? – зловеще улыбнулся Марк.

Я хмыкнула:

– А то!

– Зануда, – бросил сыщик. – Ситрингу, наставнику твоему большой привет… Ну, давай! Ведь наверняка с собой их притащила!

– Ну, даю.

Я говорила вам, что шастаю по выставкам с единственной практичной целью? Вроде, говорила. И цель эта – буклеты и каталоги из музеев, галерей и тому подобных художественных заведений всей страны. Вот и в последний раз… хотя там… точнее, оттуда не я сама их забрала, а упомянутая выше всуе баронесса…

– Это – что?

– След, Марк. След бывшего ученика Соловеича, единственного автора его подделок.

– Ты уверена? – приподнял удивленно брови тот.

– Пока не увижу саму работу, не проведу ее экспертизу…

– Эрментруда?!

– Процентов на семьдесят.

– Черт! Я ж его три года караулю.

– Ну, так смотри внимательно! – сунула я под нос мужчине провинциальный мелко форматный, отпечатанный на дешевой бумаге каталог…

В жизни так часто случается. Случается, и пострадавшие потом руками разводят: «Кто же знал?» А вот и верно! Кто же знал, что нечаянно совпадут два события: столичный «Музей южных земель» соорудит выставку раннего Соловеича (выудив его пыльные акварели из собственных хранилищ) и судостроитель из Радужного Рога, решив прихвастнуть перед земляками, развесит в местной галерее личную коллекцию (целых семь штук бесценных акварельных картин, приобретенных недавно по случаю). В результате и там и там окажется одна и та же картина – «Улыбка зари» авторства… ну, вы поняли. Августина Соловеича… Кто же знал?

А я вот тоже слабо поверила, что, вернувшись домой, в собственной гостиной, четверть которой уже много лет неоправданно помпезно занимает собой наш семейный рояль, вдруг, услышу вот это… проникновенное и печальное женское пение:

– У человека очень чуткая душа.

Пусть даже он ее наличье отрицает.

Но, от страданья тем ее не сберегает.

У человека очень чуткая душа.

У человека слишком громкие шаги.

Пусть даже часто он на цыпочках крадется,

Свой след оставит, хоть обратно не вернется.

У человека слишком громкие шаги.

У человека крайне память коротка.

И я пою вам, но как только ночь сомкнется,

Забуду, что для вас лишь сердце мое бьется.

У человека крайне память коротка

(Стихи написаны автором специально для этой книги)

– Ивуся, браво!

Горничная моя испуганно подпрыгнула из-за рояля, громоподобно грохнув его тяжелым черным клапом. Тугие струны внутри тут же нервно загудели. Ой-ё… и интересно, по старому предсказанию авгура талант ее сыскался, наконец? А еще интересней – как давно?

– Госпожа, вы меня простите?

– И за что же? – стягивая с плеч жакет, ехидно уточнила я.

Ивуся, подскочив, смущенно протянула за моей одеждой худенькие руки:

– Ну я…

– Текст ТЫ писала к этому романсу?

– Д-да, – потупив взор, кивнули мне.

– А мелодия? – она хоть и проста, но, техника исполнения вполне себе…

– Услышала из окон одних открытых, когда из лавки шла.

– И запомнила?

– Ну, да.

– А есть еще стихи у тебя? Или стихи на музыке?

– Нет, госпожа! – прижала Ивуся мой жакет к груди. – Меня вчера только… накрыло этими стишками. А музыкирую я…

– Музицируешь.

– Музицирую… простите, госпожа, давно. Пока вас нет, – и дальше, вдохнув по глубже, затараторила. – Я маленькая еще была, жила при своем дяде. Ну, вы ж знаете, что я – сирота. Так дядина дочь училась. Только на клавесине, не как у вас- серьезный инструмент. А я запоминала ее уроки и повторяла, когда была одна.

– Значит, давно? – наморщила я нос. На миг застыла и прихлопнула его ладошкой. – Да-авно?

– Простите, госпожа! Я всегда осторожно! И крышкой этой никогда, чтоб так. Я от испуга ею хлопнула!

– Ивуся, угомонись!

– А по… ой, – и теперь уж горничную мою настигла очередность ладошкой прихлопывать, но только рот.

В этот момент из заднего коридора к нам на лошадиной скорости влетела красная, как рак Мезита:

– Что?! Кого?!.. А, детонька. Уф-ф. А я уж думала, так громыхнуло знатно.

– Госпожа, простите!

– Ась? – взглянула пристально моя кухарка на Ивусю. Потом на рояль, на пуф, лежащий рядом с инструментом на боку. – Так это ты… Кх-ху! Детонька, мы ж осторожно всегда.

– Все вместе пели песни под рояль?

Как говорит сама ж моя кухарка: «И смех и грех».

– А кто тебе сказал? – моментально взвилась та. – Ситринг, болтун, откормленный моею добротой.

Вот, натуральный цирк! И давно пора его облагородить! Вместо страданий и моих и Ивусиных по совсем не стоящей страданий тех любви:

– Сама догадалась. Я ж вас знаю. И… Ивуся, через четверть часа в мастерскую мою подойди. Я записку напишу.

– Р-рекомендацию перед расчетом? – она тоненько так на высоких нотах пропищала… Конкурентка по «художественному писку».

– Нет! Записка будет моему бывшему учителю по музыке, что отсюда через две улицы всего живет. Вот и походишь пока к нему по вечерам учиться музыкальной грамоте. Господин Катрай в такой услуге не откажет.

– О, госпожа, – открыла моя горничная пораженно рот.

– И о деньгах за занятия не думай. Ивуся, поняла?

– Д-да. Спасибо.

– Детонька, спасибо! Вот какая ж у тебя большая и щедрая душа!

– Нет у меня души! Скоро не будет!

И пока по лестнице вверх медленно ступала, всё слушала, как, поднимая пуф с ковра и отряхивая мятый от сжатых рук нервических жакет, всё шепчутся между собой и смеются тихо эти двое. Ивуся и Мезита. А о чем? Надеюсь, о хорошем. О лёгком… «У человека очень чуткая душа». Таак! Забыть о Нэо, не думать! Нужен ведь еще мастер стихосложения. И вовремя я, однако, помирилась с тетей. Их дамским обществом, как его… «Туман и роза», заправляет как раз такой вот мастер. Точней, такая. Поэтесса, Илона Гришина-Бомо. Ладно! Лекция моя одна за два…нет, за три занятия по рифмованию с Ивусей. А там посмотрим, пригодятся ли они еще…

С утра дня следующего мы все вчетвером находились в жадном предвкушении. Во-первых, уже соскучились, а, во-вторых…

– Да нет! Да нет, говорю ж вам, и лазурь и зелень были у нее. Ты вспомни, детонька!

Помощник мой, отставив чашку с кофе, живо сморщился в раздумье. Вместо меня!

– Мезита, зелень да! – успела-таки я. – У нее с одной стороны голова была тогда зеленой, а с другой…

– Фиолетовой! – встрял Ситринг. – А что будет сейчас, незнамо.

В общем, ждали мы Галину, экономку мою, очень. С рассказами об отдыхе в Тайриле, подарками и обновленной (по сложившейся традиции) и цветастой головой.

Но, дождались лихо вбежавшую на кухню и преследуемую Ивусей, баронессу Чалз:

– Всем доброе утро! И мне, уважаемая Мезита, тоже кофе! Ты видела? – зашарила она глазами по столу, по тумбе у двери.

Я вслед за ней:

– Что «видела»? Самайра, что?

Баронесса лишь рукой взмахнула:

– Аа, тебе не принесли еще.

Тут горничная моя заполошно ойкнула и, взмахнув подолом, скрылась в коридоре. А перед носом моим появилась скрученная в трубочку газета:

– Вот, читай! – воскликнула подруга. – На второй странице сверху, хотя могли б на первой по значению, но там статья про то, как наш король выступал в Совете магов… Эрми? Что застыла?

– Что читать? – сконцентрировала я свой взгляд, но трубку из «Ладмения. Будни» в Самайриной руке потряхивало знатно, что процесс заметно усложняло.

– Госпожа! Я прессу вашу принесла!

– О-о! Ладно, Эрми, я сама! – и баронесса бухнулась на подставленный гномом, вскочившим с места, стул. Некоторое время пошуршала мятыми газетными листами… – Кх-ху! Наш гость из Тегома! – взглянула строго на меня поверх листа. – На днях из достоверных источников мы узнали, что в столице нашей месяц последний проживает старший брат императора Тегома, высокочтимый господин Нэотоши Анелуки… Эрми, ты ведь знала!

– Я клятву о неразглашении дала, – скрестила я руки на груди. А что? Причина стоящая, пусть и выдуманная.

Ситринг откинулся на спинку стула:

– Ты тоже?!

– Что? – пораженно выдохнула я.

– Клятву давала. А когда? Я перед самым вашим отъездом ее дал.

– Да, хобья сила!

– Эрми? Ситринг? Про клятвы о неразглашении я поняла. Прощены. Читаю дальше! Господин Анелуки – ярый приверженец науки. У себя на родине он известен несколькими открытиями и разработками в области воздушных перемещений. Здесь же, в Ладмении, есть все предпосылки по продолжению его работ. Мы добились согласия на интервью с этим молодым высокочтимым господином и обещаем, что будем держать вас в курсе его судьбы. Мы прекрасно понимаем, что подобная фигура очень значима для нашего общества и развития отношений с самим Тегомом. Однако, пока господин Анелуки не балует всю местную прессу откровениями, а на вопрос о его дальнейших планах в личной жизни ответа не дает. Мы лишь можем уверить вас, дорогие наши читатели и читательницы особенно, что род Анелуки известен браками лишь по любви и исключительно со своими «жэлми». А кто такие эти загадочные и прекрасные «жэлми» тегомского императорского рода, вам расскажет в следующей нашей статье специалист по Тегому, профессор Финди из Куполградского университета…Эрми! Да кто такие эти чертовы «жэлми»?..