ГЛАВА 28

в которой

высолёт – в просторах поля,

а героиня наша – в оборонных замкнутых руках…

Поле городских забав было огромным. С юга его огораживал дубовый пригородный лес, с востока – медоносные луга местной пасечной гильдии. Нетронуто высокие, вплоть до канального крутого русла. А с запада и севера с каждым годом всё настырней прижимались к полю огороды окраин Куполграда. И единственное (кроме заборов), что их охраняло от лихо гуляющей толпы – ряд из бревенчатых лотков. Дружно сплоченных меж собой, вечно украшенных яркими вывесками с лентами и зазывающих свежайшими съестными запахами.

Вот и теперь они манили к себе дымком от жареного мяса, чаями с травами и булками с ванилью. Еще горячими. Такими, что разломи и из середины белой сразу пыхнет жар… Откуда я это знаю-представляю? Ситринг принес. И на что теперь сдалась нам с Милой целая корзина сдобных булок? Мила ж собралась на высолёт. С гостинцами. Как мило.

Но, мне не давала покоя неуместно возвращающаяся память. Пока отрывками из сцен и фраз, какими-то цветами странными. Когда я вспоминала именно о них, ассоциация всплывала сразу – швабра. Букет пестрых цветов и швабра…Но, не это главное.

– Скажи мне, Мила, мы вчера говорили о…Кохе?

– О Кохе? Нет.

И лицо такое радостно-наивное. Она вообще счастливой выглядела сегодня и сейчас. Стоя на ступени узенькой трибуны для гномьей публики. В цилиндре с вуалью-сеточкой, откинутой назад: любуйтесь все. И я у трибуны рядом на траве. Взъерошенная от ветра и слегка растерянная от наличия толпы. Ах, да! Еще нарядная. Куда нам, столичным шпилькам, да без нарядов? И кивающая, кивающая отстраненно всем своим знакомым. О! А этот юноша субтильный, известный по судам, кивнул с поклоном нам обеим (Ситринг снова смылся). И тут меня неожиданно накрыло вспышкой:

– Мила, это ведь Антаускас Егор? Из «Столичного обозревателя»?

– Ага, – и снова взглядом радостно-наивным заскользила по гуляющим горожанам. – Ты не думай, я его выбрала, потому что он – ответственный. К отцу в Бадук приезжал недавно, так шахты наши почти все излазил, прежде чем написать о них в своём… И не смотри так на меня! Это – моя лепта.

– В честь чего? – произнесла, хотя поняла уже. Всё вспомнила я и поняла.

– В честь мести, – по-заговорщицки качнулась ко мне Милочка. – Ага.

Хобья сила!

– И когда она свершится?

– Завтра поутру! Как раз выйдет новый выпуск…

Да, я вспомнила. Мы за столом втроем: Самайра, Мила, я. За окном луна скептически взирает в кухонные окна. И я всё время пытаюсь тихо говорить:

– Самайра, ты его разбудишь. Не кричи.

– Ситринг крепко спит. Апф-фу.

– А ты, Мила, не хнычь.

– А ты…

– А я?

– Не выполнила последний главный пункт.

– Ой, Милочка, она не будет!

– Ага… Эрми, хобот с этой местью, а просто пожелания ему?

– Пожелания? Нэо? И-ик! О-ой… Пусть счастлив будет.

– Вот! Сама посмотри на дуру одухотворенную. Я ж…

– Самайра, не кричи. Я… пожелаю Нэо жить со своей любимой женщиной. Всю жизнь.

– А ты жестокая, подруженька. Но, я всё поняла. Антаускас Егор, завтра с утра.

– Так выпьем за любовь!

– Сама-йра… Мила, что ты поняла?

О, чувствую заранее, знание это меня нисколько не порадует…

– Эрментруда, здравствуй.

Вот так встреча в чистом поле. Сам Гантер Кох в доспехах, правда без привычных уже гравированных значков. В одной руке зажат обычный прокуратский шлем. А в другой…

– Ну, здравствуй. И спасибо за трость мою, – а теперь трость берешь по-быстрому и в глаза ему не смотришь. Нет, не смотришь… О-ой. И столько в них неожидаемой никак собачьей преданной тоски, что так и хочется, даже не пожалеть по-христиански, а просто по-доброму сказать…

– А, скажите-ка, господин Кох, Прокурат компенсацию за моральный и телесный ущербы после «Коршуна» госпоже Христманн выплачивать собирается?

Это не я так «по-доброму» сказала. Это – Мила. И всё с той же улыбкой счастливой, что хочется любоваться и улыбаться ей в ответ. Однако, господина Коха на подобный подвиг не проняло. Он брови нахмурил, кашлянул в кулак и тихо произнес:

– К сожалению, нет. Но, лично я готов. И если госпожу Христманн это заинтересует, то можно сразу после…

– Нет! Я сказала нет.

– Я понял. Вы позволите мне с вами обеими здесь постоять?

И я уже планировала в пол голоса начать перепираться, как в ярдах сорока от нас, у места, где на пологом возвышении торчала высокая дощатая площадка с лестницей, ведущей вниз, раздался звучный грозный крик:

– Дамы и господа! Все, кто пришел сюда ради того, чтобы запечатлеть торжество союза магии с наукой! Позвольте представить вам выдающегося изобретателя и самозабвенного воплотителя своих изобретений в жизнь, высокочтимого господина Анелуки!

После этих слов нарядные ряды присутствующих всколыхнулись и кое-где послышался испуганный и раздраженный девичий писк. Какое мне дело? Да! Я во все глаза смотрела на эту хобью высоченную площадку. И разглядела то, что не заметила до этого – барьер. Ну, как объяснить мне вам толково? Ты будто смотришь через очень тонкий и прозрачный лед. Преломленье, безусловно, есть. Но, оно на первый взгляд не ощутимо даже магами. Вот так он и выглядит, «Барьер сокрытия». Магический заслон. А еще, если проявить наблюдательность и чуткость, возможно, даже в ярдах сорока, расслышать приглушенный шум: «П-пых. Ш-ш-шм. П-пых. Ш-ш-шм. П-пых. Ш-ш-шм». Работа напрочь скрытого заслоном высолёта. «П-пых. Ш-ш-шм. П-пых. Ш-ш-шм. П-пых. Ш-ш-шм». И я непроизвольно потянулась именно туда. К нему. О, как же это… занимательно. И, судя по размерам магбарьера, высолёт огромен должен быть, как… как столичный трехэтажный дом. О-о…

Пока я охала от восхищенных размышлений, на площадке показался он. В единственном числе. Весь в черном, с убранными в шишку волосами. И мне показалось лишь на миг один… да, мне непременно показалось, он меня нашел глазами. Но, это невозможно. Да и не логично. Пусть и жэлми его пока что на площадке рядом нет… Эрментруда Христманн, вдох и выдох. Вдох и выдох.

– Доброго дня всем! – усиленный магпотоками, понесся над собравшейся толпой его знакомый низкий голос. – Спасибо, что пришли! Сегодня здесь исполнится одна моя заветная мечта. Я долго к ней стремился. И той бумаги, что ушла на неправильные чертежи можно теперь обклеить весь конечный результат. И я…

– Эрментруда, я за вами.

Я глянула рассеянно всего на секунду в сторону источника помехи. И вновь еще раз:

– Тоббиус!

– Светлого дня, – в неподражаемой улыбке мне расплылся он. Такой же большеглазый и лохматый. Правда, нарядный сегодня чрезвычайно.

– Тоббиус, я так рада вам.

– О-отлично. И аналогично. Эрментруда, мы идем. Нэо не любит долго выступать. Сейчас он по-быстрому загнет про вес и габариты. А потом заслоны скинет и на взлет. И к этому моменту мы уже должны быть в отсеке, то есть на борту.

Вот мне только осталось глупо басом уточнить у мужчины: «Где?». Но, я очень по-умному ему вместо этого ответила:

– Спасибо, Тоббиус, но вынуждена отказаться.

– Мммм! Эрментруда? А я?

– Ну, конечно! Тоббиус, пожалуйста, возьмите на борт мою подругу, Милу Ортпман. Вместо меня.

– Понятно… Госпожа Ортпман, Тоббиус Мич, к вашим услугам. Пойдемте.

– Я сейчас вот только спрыгну. И еще корзиночку мою… Благодарю вас. Можно просто Мила…

А я всё стояла и смотрела на их, в толпе исчезающие постепенно спины. На то, как Мила, улыбаясь, поправляет на ходу сбитый цилиндр одной своей рукой. Потому что за вторую ее тащит к высолёту аналитик… Обглупившаяся швабра я… «На борт». «На взлёт». Но, там ведь будет он. И Тикки. Тикки будет непременно.

– Эрми, ты уверена? – и когда только к нам Ситринг подошел?

– Подобные аппараты еще проверку не прошли. Так что опасны, – встал с другой стороны от меня разжалованный старший рыцарь.

И в следующий момент над полем, вдруг, раздался громогласно звонкий «Дз-зыньк!», после которого в толпе присели многие. Видно, опасались, как и Кох… А чего они там опасались, мне дальше стало совершенно безразлично.

Да, высолёт был огромен. И красив. По форме и размаху узких крыльев, напоминал он птицу. Песочно-золотистую, весьма откормленную до состояния яйца и с острым плавником вверху, похожим на акулий. А там, где у птицы предполагались ноги, и крепился так называемый «отсек» размером, кстати, с гостиную мою немалую. Но, всё это я обхватила ошалелым взглядом лишь по самым граням. Потому что главное мое внимание привлек один лишь, очень яркий элемент – объемные красные буквы на общеладменском, однако собранные в совершенно неладменском слове.

– «Дэйджи». Что всё это значит? – хмыкнул рядом Гантер.

– На тегомийском это значит «Крошка». Ну, или «Пигалица».

– Чертова масть, – а теперь он фыркнул зло.

Но, наплевать мне. Я ревела. Тихо, упоенно, глаз не отрывая от изрядно мутного «Дэйджи». А в это время к нам через толпу продвигался черный силуэт. Он делал это так решительно, что горожане на опереженье, но с явным любопытством расступались. И я бы не заметила и этого, однако Ситринг меня дернул и болезненно за руку ущипнул:

– Эрментруда?

– Что ты… Это…

– Нэо. Сюда идет.

И я растерялась. Я так сильно растерялась, что сделала уже пару шагов назад, когда услышала простой вопрос:

– В подвал?

– Гантер, да.

И на третьем шаге меня тьма перехода бережно накрыла. Последнее, что я увидела – рванувшего в мою сторону онсая и Коха, заступающего ему путь…

Я едва не вывалилась из этого подвала вперед спиной. И еще секунды три стояла, глаз не открывая. В голове, орущими детьми на карусели мысли всё неслись. Одна чумней другой! Какие-то еще цеплялись за рассудок, а другие – мимо! Мимо! К хобу их все! Он меня бросил! Он меня обманул! И так спокойнее. Так проще. К хобу!

– К хобу… Ох, ты ж.

Оказывается, я – посередине мостовой. Ну, хоть напротив дома собственного. Не радость разве? Истинная радость. И несколько шагов бегом преодолев, мне оставалось лишь рукой дотянуться до задвижки на своей калитке… резкий щёлчок, беззвучное распахивание створки – я уже внутри, теперь бегом по тропке к дому… И застыла… Я никогда до этого не видела магический подвал с обратной его стороны. Как сначала собирается в узкую раму тьма густая, чтоб через несколько секунд рассеяться, опасть. И позволить в красках разглядеть того, кто так стремился выскочить из тьмы наружу. Ну, приличные маги медленно выходят, а этот выскочил! И быстро зашагал. Точнее, сделал три шага к моему высокому крыльцу. Он сделал целых три шага! И что послужило неожиданной причиной замереть на месте, я не знаю. Понятия не имею, но мужчина этот замер, а потом, вдруг, развернулся:

– Эрми.

И я вот затрудняюсь дальше вспомнить: я сначала выронила трость, а потом из себя буквально выдавила этот звук протяжный: «П-пи-и», или наоборот, сначала «П-пи-и», а трость моя уж потом по камням поскакала бойко. Но, как бы там ни было, итог этого «полотна сюжетного» обрисовался лишь один: онсай сначала нахмурился, потом шагнул обратно, в стороны раскинув руки.

– Нэо, нет. Не подходи.

Ну, надо же! Теперь вполне прилично получились звуки. Да только должного эффекта не добились, потому что Нэо попытался улыбнуться. И я только тогда заметила у мужчины свежую ссадину на скуле.

– Эрми, ты опять сбегаешь?

– Хобья сила. Стой, где стоишь, Нэо! Или, наоборот, в подвал свой и-и… там высолёт и в полёт.

– С тобой, – и новая, вот совершенно неуместная улыбка.

– Нет.

– Эрментруда, почему?

– Ты правда не понимаешь?

Как же это трудно! Я раньше не ревела, а теперь реву. И сложности переносила стойко. Теперь же не в состоянии объяснить очевидное лишь идиоту одному!

– Эрми, я намеренно пытаюсь всё понять.

– Тиккина Кьёт! Я видеть ее больше не могу. А вы теперь с ней одно целое. Так тебе понятней?

Мужчина, в лице переменившись, отступил. Всего пару мгновений назад он улыбался, и, вдруг, взгляд свой лучистый спрятал, зажмурился:

– Прости.

– За что? Ты спас мне жизнь, Нэо. Неоднократно. И всё вот это, – скривясь, взмахнула я руками. – ерунда по сравнению с тем, что ты спас мне жизнь. Но, Тиккина Кьёт…

– Она уехала.

– Подумаешь, еще вернется.

– Не знаю. Не важно. Чушь какая-то.

– Да неужели?! – выпалила я. – Да мне дела нет до вашей пары. И всё. Мне пора!

Вот хоб какой меня горделиво до калитки, вдруг, понёс? Куда мне пора? Но, до калитки лишь дойти я и успела.

– Нет, послушай, – мужчина резко меня развернул, прижав к себе. – Прости.

– Простила, – и как близко вновь его глаза. Непозволительно. – Я тебя простила, Нэо. А теперь можешь отпустить меня.

– Нет, Эрми. Нет, прекрасная моя.

– А вот не надо этого! Не надо! Хобья сила! – и суматошно заерзала в тугом кольце из его длинных сильных рук.

– Послушай же меня, – мне в ухо, подставленное неудачно простонали. Я вдохнула, замерев испуганно. А может, и не испуганно. Ой, мамочка! – Послушай, Эрми, драгоценная моя. Теперь я точно знаю, что моя. И беги – не беги. Поймаю. Верну. Ты не соврешь мне, не поверю. С того момента, как узнал…

– О чем ты узнал?

– О вашем разговоре с Тикки.

– Это пока ты отмокал в купальне у себя? Отпус-сти!

– Эрми! – меня встряхнули и прижали вновь. – Я совершенно не разбираюсь в женщинах. В моей стране нет в том необходимости. Роль женщины в Тегоме выверена по многовековому алгоритму. А здесь… эти порывы и намеки.

– Мне пожалеть тебя? – уточнила, почесав о грудь мужскую нос.

В ответ мне Нэо хмыкнул:

– Эрментруда! Я сам виноват.

– И что, не надо все же пожалеть?

– Я отсутствовал в столице с двадцать восьмого июля. Сразу после лазарета прокуратского забрал из своей квартиры вещи и вперед. В нашем ангаре в Мышинске был большой пожар. Пришлось треть высолёта восстанавливать, кое-что покупать по второму разу. Жэко ждал рулевые лопасти в Тинарре. Тоббиус парусину специальную в Джингаре добывал. И в итоге в столицу я вернулся только вечером вчера… Ты меня слышишь, Эрми?

– Слышу.

– Слышишь… Это радует. И ты больше не бьешься в моих руках, как птичка в клетке. Я все равно не отпущу тебя. Потому что знаю твой секрет.

– Какой еще секрет? – задрала я голову к лицу мужчины.

– Эрментруда, нас ждет высолёт. Правда, где-то в облаках уже. Но, подвалом я его достать сумею.

– Нет.

– Ты тверда в своих намерениях. Похвально, Эрментруда.

– А ты издеваешься надо мной? – а за что ж еще принять искринки смеха в близких и уставших вновь его глазах?

– Никогда и ни за что. Так я прощен тобой?

– Нэо, за последние минуты ситуация ничуть не изменилась.

– Скажи это еще раз. Но, только после того, как от меня сама услышишь: «Ва атака шимасути [1]». Завтра я сюда вернусь…

* * *

[1] В переводе с тегомийского: «Я дышу тобой». Фраза идентична признанию в любви.