ГЛАВА 29

в которой

праматерь Нориоки совершает чудеса

и сын ее не подкачает тоже…

Мой прагматичный и благоразумный помощник забыл о своем любимом кожаном планшете лишь единожды. Когда, вопреки уговорам сидел в углу мастерской и почти дымился. Но, то было от большого жара при простуде, а сейчас скорей всего из-за большой любви. А от чего еще можно писать на коленке каллиграфическими загогулинами важный отчет?.. Я минуты три над ним стояла и просто наблюдала. Поразительно!

– Возьми.

Ситринг поднял на непонятный силуэт свои удивленные глаза и перевел их к протянутому в моей руке планшету:

– Спасибо.

– Да не за что, мой безголовый друг.

Мне ничего не ответили… А Ситринг ли он на самом деле? Может, мне гнома подменили?

– А на себя ты давно смотрела, Эрми? Ведь день уже в разгаре.

Нет. Настоящий! Что же касается меня самой, то да. Давно смотрела. Примерно на рассвете. Когда, закончив масляный эскиз, отмывала в раковине под зеркалом грязные кисти и палитру. Для тетушки старалась. Не отмывать, нет, живописать. Раз мы с ней помирились и Ивуся постигает теорию рифмосложения, приходится и мне… Как эта будущая благотворительная распродажа называется у них, в «Тумане и Розе»?.. Знание сие лишним грузом отпало и ликвидировалось. А масляный эскиз к распродаже безымянной… как бы его то назвать?.. «Горшок». Пусть будет «Горшком». Так вот, «Горшок» пока остался – тетушка его еще не забрала. Но, вы не подумайте! Живописала я не свой бывший дипломный образец по старой памяти. Все акварели с ним Мезита день назад еще стратегически спалила в печке. А этот местный, в нем кисти все живут. Что же касается внешнего вида моего именно сейчас, то описываю его с удовольствием: штаны рабочие на помочах и блузка легкая. А что? Я – дома при работе. И, наверняка, не понравлюсь визитеру одному. Это подростковое противостояние такое?.. Нет, женский бунт против самоуверенного заявления «завтра я сюда вернусь». А вот про то, что он сказал буквально перед этой фразой я не помню… Пусть еще раз скажет.

– Подумаешь!

– И над чем? – мой гном, поставив последнюю точку на бумаге, вдруг, воробушком встряхнулся.

Я ж ненароком скосилась к лежащей на углу стола пухлой газете. «Столичный обозреватель», чтоб его. Разворот в аккурат на статье во всю страницу о том, как празднично и удачно прошло вчера испытание высолёта, о перспективах отношений между двух стран, прекрасности образа онсая в наших средне климатических равнинах и ягодка на торте – новость дня! Господин Анелуки сделал выбор. Мало того, со своей любимой избранницей он уже сосуществует (так и написано!), и их отношения до такой степени взаимно-притягательны, что безусловно скоро грянет свадьба. А иначе онсаи не умеют. Им же сразу жениться надо, ибо ухаживаниям не обучены (последние два предложения – от злой меня, ну, а как на статью отреагирует сам ее герой, представить крайне страшно). И вы, конечно, поняли, что автор данного шедевра, Антаускас Егор. Жаль Мила Ортпман там в соавторах не фигурирует никак. Она вообще с утра пораньше укатила в свой Бадук. И у меня две версии причин ее отъезда: извещение родни о раскочегаривании подготовки к свадьбе и встряска отца на предмет вливания семейных средств в высолётные перелеты. Я думаю, она со второго вопроса от порога и начнет.

– Отриньте эту суету, мой друг! – а вот теперь самое время мне зевнуть и потянуться смачно-смачно.

И замечательный у нас выходит нынче с гномом диалог – с паузами на длительное осмысление. Курс «Философия жизни».

– Госпожа, вы провожать Галину спуститесь? Ой… А вы переоденетесь?

– Нет! Идем, Ивуся. Ситринг, ты с нами?

– Ну, идем.

И мы втроем пошли. Галина стоя уже внизу у входа, нарядная и обставленная с одной стороны чемоданом, с другой – большим дорожным саквояжем, нас ждала. Она сегодня межгосударственным подвалом прямиком отправляется в Виладжо (на финал секретной операции «Сосуд»). Вот давно спросить хотела: откуда у нее подобные возможности? Вроде, никто из пяти мужей Галины на таможне не служил. Хотя имеется одна догадка… Но, до октября она потерпит. А доберусь в октябре до мамы, и сама спрошу. Непременно!.. Хо-обья сила. И в какие лестничные щели просочилась все моя уверенность и хладнокровие?

– Это ты?

– Я ж обещал, – хмыкнул мужчина, внимательно от двери оглядывая неприглядную меня. – Всем добрый день. Эрментруда?

– Что? – а ну, не пищать! И нос не морщить! – А я ничего тебе не обещала, – и в позу нахально-показательную такую встать в середине лестницы. «Я – высоко, ты – низко» она называется. Вот так! Ручку на талию… Я что-то делаю неправильно?.. Просто, у меня ощущенье, будто бы Нэо там у двери озверел. А остальные все домашние стоят и смотрят молча… Да это ненормально!

– Эрментр-руда?

– Нэо, хватит! Ты зачем пришел? У нас не Тегом и двоеженство вне закона. А, значит, будет только Тикки!

– Да причем здесь Тикки? – вдруг, потряс он головой. – Она – никто мне.

– О, про «девочку, которая при тебе росла», я уже знаю. Знаю про твою «невесту». И всё это – разносторонняя Тиккина Кьёт. А вот теперь она – «никто» тебе?

– Эрми, поговорим с тобой наедине.

– Стоять! – и сама живо подпрыгнула. – Нэо, пожалуйста.

– Ну, хорошо… – и словно в омут с головой нырнул. – Я лишь тебя люблю. Единственную за всю жизнь. И говорил уже, что в женщинах ничего не понимаю.

– А я поняла, – и, вдруг, озарение ко мне подушкой по башке пришло. – Ты о Тиккине мне не скажешь и дурного слова. Так же?

– Да, так же. Это плохо?

– Это – воспитание твое… Онсайское. Нэо, я в такие игры не играю. Эта девушка на тебя претендовала. Она жила в твоей квартире, ходила в одежде твоей. А я должна наплевать на данные очевидности и просто тебе верить… Хобья сила. Нэо, я так не могу. Я правду знать должна. Ты представляешь, что творилось в дни твоего отсутствия в голове моей, начиная с даты выписки из лазарета?

– Эрментруда, если тебе будет легче, вот здесь вся правда, – и ладонью хлопнул по левому своему карману сюртука. – Там письма все мои тебе, пока я жил в ангаре. Только, они короткие. Но, о главном. И, знаешь, до тех пор, пока я их вечером вчера у себя в комоде под одеждой не нашел, уверен был, что объясняюсь в любви тебе не первый раз. И прости меня. Что не разглядел, что не увидел изменений явных в Тикки. Мы с ней обо всем поговорили. И…

– Нэо, а что там у тебя в другой руке?

Мужчина ошарашенно вполоборота замер. Но, мне и вправду было важно!

– Газета, Эрми, драгоценная моя.

– А какая? – всё напряглось внутри, скрутилось в жесткую пружину.

– Там «Обозреватель».

– «Столичный»?

– Да-а, – сузил глаза мужчина. – И ты до сих пор не хочешь поговорить со мной наедине?

– Конечно, нет!

– Ну, так на себя потом пеняй, прекрасная моя!

И я не заметила, кто именно из нас сорвался с места первым.

Нэо меня настиг уже у основания лестницы на верхнем этаже. Я только «ой» сказать успела в скором развороте, как оказалась вмиг прижатой грудью словно к каменной стене. И лишь биение бешеное сердца Нэо указывало, что она жива.

– Да что ты себе позволяешь…

– Помолчи. Прошу тебя.

– Да что ты позволя…

– Мы ведь даже не дошли еще до… – резкий разворот. – О, драгоценная моя…

А дальше я не помню… Вру, конечно. Помню! Только очень стыдно. Наш невыносимо долгий и жаркий первый поцелуй. Мужчина больше не уговаривал меня и не просил. Он брал, поясняя между ласками своими, за что, почему и в чем моя ошибка. И я не представляла, что, оказывается штаны мои рабочие его с первой встречи чрезвычайно впечатлили. Ну, это когда я ползала и камушки искала ночью в них. И нос мой сморщенный его с ума буквально сводит даже в кратких снах. А губы мои и глаза – его награда пожизненная с самого первого дня знакомства. Хобья сила! Я млела и стонала, подчиняясь этому мужчине. Лишь голос его слыша, руки и губы чувствуя на теле и лице. И это длилось, бесконечно долго длилось. Пока онсай, вдруг, неожиданно не замер в моей спальне у дверей…

– Уме но ито [1]… О, праматерь Нориоки.

– Чт-что? Нэо?

– Эрми, я думал, никогда такое не случится в жизни у меня. Не смотря на знаки, связанные лишь с тобой.

– Какие знаки?

– «Маска путника», которую ты на мне не замечала, предсказанья Йисси. Ну а теперь и это… – и меня развернули, как и прежде не спуская с рук.

– Погодник. Подлинники всех богов, – и я, наконец, расцепила свои сомкнутые на мужчине ноги. – Нэо, ты же хочешь… это… объяснить?

– Да. Но, мне подготовиться необходимо. Так… – свел он глаза свои, чрезвычайно озадаченные к потолку. – За день управлюсь. Эрментруда?

– Хобья сила! Только не говори мне снова…

– Завтра я сюда вернусь!..

Именно этим пылким криком и закончился весь мой рассказ… Помните, я начинала его с экипажа, проезжающего мимо, по нашей улице? Так вот, пока я вам повествовала… ну, или развлекала вас… в общем, рассказывала вам, не только этот экипаж проехал. В Куполграде наступил рассвет. И новый день уже стучится ветром в мои плотно сдвинутые ставни. А мой комод, как верный страж, перекрыл собой дверной проем. Зачем я это сделала? Поверите, не знаю. Вот месяц назад ответила бы, а сейчас… я не могу. И ждать его я не могу. И в жизнь свою впустить его так просто тоже не могу. Слишком зависима от этого мужчины. Невероятно…

Ну и что в итоге, лежа на кровати в забаррикадированной спальне остается? Зевнуть и повернуться на спину.

– Доброе утро, Эрментруда.

– Хобья сила!

– Тише-тише, – зажав над моею головой мои же собственные сомкнутые руки, Нэо склонился. – Я немного раньше, потому что очень поспешил.

– Но, как? – пораженно выдохнула я.

В сумраке задвинутых оконных рам лицо мужчины не просматривалось четко. Лишь только его запах. И влага от свисающих длинным хвостом у моего виска волос.

– Прекрасная моя, у нас в стране есть одно древнее поверье. Еще из предтечного мира и им руководствуется в Тегоме именно мой род. Поверье гласит: «Есть нить невидимого цвета, соединяющая предназначенных друг другу судьбой. Нить эта может растянуться или спутаться. Но, не порвется никогда. И счастлив тот, кому она явилась». Эрми, эта нить какого цвета?

– А-алая?

– Да, прекрасная моя. Именно алая. Ватаси ва нансеки ни мо вататте нанседи ни мо вататте аната то мусуису. Коно ито киренаи ю ни [2].

– Нэо?!

– Благодарю тебя, праматерь Нориоки. Спасибо за мою жэлми.

– Твою жэлми?

– Эрми, ты – моя. Как только я узнал – ты меня любишь, ты моя. И связь между нами будет только крепнуть.

– О, ты «узнал», – заерзала я под мужчиной. – Как же так случилось? И как попал сюда? И отпусти же мои руки, Нэо.

– Рано.

– Рано? – выгнула я брови.

– Рано, драгоценная моя. Давай, я тебе лучше расскажу, как я узнал.

– Давай, я тебя за нос укушу?

– И это рано.

– А почему ты пахнешь дымом и хвоей? И волосы мокрые?

– В горах Сегер по утрам густой туман. Еле костер разжег у родового постамента Нориоки.

– Нэо, ты был в Тегоме? – пораженно пропищала я.

Он хмыкнул словно легкомысленный мальчишка, голову к плечу склонив:

– Угу. Просил благословенья у богини.

– Хобья сила, – сказала и рот захлопнула. – Прости. А… а потом?

– Через вон ту картину на стене, – взметнул он хвостом своим. – Там нить судьбы, обычный переход. К тебе, прекрасная моя, – и медленно склонился к моему лицу. – Так мне рассказывать?

– О чем?

– О моем прозренье, – выдох прямо в губы. – Ну, так вот, как я узнал. – и резко выпрямился. Я едва не застонала. – Ваша последняя встреча с Тикки и последний разговор. Ты не сдала ее властям. В этом случае для меня единственная лишь причина очевидна.

– А говорил, что в женщинах не разбираешься, – недовольно пробубнила я.

– Ну, здесь общая теория не нужна, я ведь о тебе сейчас. О тебе. А тебя я знаю. Тебя я изучил.

– Хвастун!

– Охотник. А ты – моя драгоценность главная.

– То есть, законная добыча.

– Эрментруда, руку свою посмотри, – он отпустил их обе.

Я тут же к носу собственному их взметнула и остановила взгляд на левой…

– Хобья сила?

– А-а… что это? – мое запястье явно в сумраке отсвечивало алой полосой.

Нэо приблизил мне свою ладонь:

– Смотри, здесь тоже самое. Божественное бракосочетание. Ну, а теперь то?

– Хобья сила… так мы теперь супруги? – и подпрыгнула, свалив нависшего онсая. – Я тебя убью.

Он, обхватив меня, в рывке вернулся на исходную:

– А есть ведь и слова другие. Эрми, ну же?

– Дай мне сосредоточиться, – и зажмурилась, сосредотачиваясь. – Я так спать хочу.

– Ты знаешь, я ведь тоже, – хмыкнул Нэо. – Подготовка высолёта, муки душевные, пространственные перемещенья… Но, я могу и потерпеть. Дождаться твоих важных слов. Как ты на это смотришь?

– Обещаю не придушить тебя во сне… И руки… руки собственные не распускай. Ты слышал меня?........ Нэо?.. Ну, спокойной ночи.

* * *

[1] В переводе с тегомийского: «Нить судьбы».

[2] В переводе с тегомийского: «Связываю тебя с собою на века и поколения. Да не порвется эта нить».