ГЛАВА 3

в которой,

к счастью Эрментруды, появляется один главный герой,

и к несчастью, вскоре другой...

Предложите гному спор, и вы узнаете почем нынче азарт. Гномы прекрасно разбираются в его расценках. Любимый дядя Ситринга по маме, например, имеет в нашем белокаменном Тайриле контору, живущую посредничеством в спорах. Называется она «Не доводитесь до суда» и в данный день весьма успешна. Остальные подобные заведения по всему Бетану также принадлежат гномьим диаспорам.

Однако, не менее любимый тайрильским дядей столичный племянник уж точно сейчас не понесется с ветром в ушах и шляпою подмышкой оформлять «Заявление на спор». Одна из причин тому заранее озвучена: «Тегом – моя неизлечимая болезнь». И дело всё в том, что знаю я о Тегоме больше седого профессора Финди, читающего в университете лекции о странах дальнего материка Сервея. Подробнее специалистов историко-географического общества «Тегом для вас», курсирующих с наспех собранными выставками по всем музеям нашего материка. Язык тегомийский с его мужской и женской азбукой и уровнями этикета (четырьмя!) я выучила еще за год до написания своего дипломного проекта по Тегому. А сам этот проект успешно защитила в присутствии и под контролем суровобрового тегомийского посла [1]. Что же касается их двухполюсарной живописи [2] и щедрого нательного искусства татуировок…

– Татуировка… Ситринг, ты со мной?

Нет, Ситринг вовсе не азартный. Просто в силу своих гномьих габаритов он иногда весьма горячо, горячо, но вынужденно работает локтями. Как мелкогабаритный каменный таран. Ну и я за ним:

– Эрми, поспевай!

– Тут дети, между прочим, а не тетки на развале в ярмарочный день. Мальчик, извини.

– Детки. Тетки. Если я близко от здешней метательной конструкции не закреплюсь, то не увижу главное. Его.

– Его татуировку. Точнее, их две на кистях обеих рук между большими и указательными пальцами. Но… это не совсем татуировки, Ситринг.

– Что?!

– Да не ори. Нет, девочка, мы без очереди выстреливать не лезем.

– Эрми, я не понял.

– Именно в данных стратегических местах возможны не простые татуировки-обереги, а лишь печати принадлежности. Только они.

– Он раб?!

– Чего? Ой!

– Эрми, вокруг твоей головы… летает.

– Не отвлекайся. И как можно тише глупости ори. Причем здесь рабство? Принадлежность роду у него там указана… была.

– Эрми, я ж с тобой, одержимой, не первый год и знаю, что тегомийские аристократы могут иметь принадлежность лишь к одному из их высоких родов. Это – по праву рождения в нем. А вот у того молодого челове…

– Печати две. Ой!

– Эрми, над тобой летает, говорю ж.

– Не отвлекайся. И только шепотом, как я. Так… Две печати рода на одном онсае. Причем их обе он припрятал под простые татуировки-обереги. То есть, под магические иллюзии… Иллюзии… Ситринг, такое возможно лишь в единственном случае, если…

– Осторожно, Эрми! Рукой не взмахивай.

– О-ой. Я-я… извините.

Он выглядел, как воплощение мечты. Бредни исследователя. Стоял так близко, что дух моментально захватило и… это – мне? Мне и, вдруг, такое… пособие. Наглядное! Наглядный рост гораздо выше среднего у нас, наглядное телосложение – лишнего жира ни унции по всей ширине немалых плеч, талии… ну что ж он близко-то так стоит, ведь ниже талии не разглядеть. Зато лицо и волосы! Волосы длинные, жесткие на вид, чернильно-черные с висков затянуты назад к затылку. Овал лица – идеальный. Высокий лоб, брови густые, нос прямой с явными для тегомийцев широкими ноздрями, а глаза… тегомийские под слегка нависающими веками со вздернутыми вверх уголками, вот только цвет их, нет, не чисто-карий, а с озорными искорками золотого солнца внутри. Солнца чарующе яркого и… затмевающего мой холодный исследовательский ум. Но, я ведь – Эрментруда Христманн! Ведущий специаискр… специасолнечный… специа… Да что он там зажал меж пальцев в аккурат у моего носа и тут же спрятал за спину?

– Вот это… это, – бульк! Про кружку у себя в руках забыла. Так. Еще раз. – Что это было?

– Всего лишь жало. Очень маленькое.

– Жало… пчелы? – сухо сглотнула я. И снова булькнула своей мелиссовой водой.

– Да.

Голос тегомийца оказался густым и низким. А слова при произношении растягивались так характерно певуче, что это его «да» представилось мне нотой «фа» на профубасе. Вот уж великий музыкальный инструмент, скрипка-гигант, поющая исключительно низами. И я еще успела про себя и повторить, и протянуть, пока вот это его «да-а-а» одухотворенно гудело в моей голове, но между нашим тегомо-ладменским дуэтом влез зануда гном:

– А я ведь предупреждал о летающей пчеле!

И тегомиец вмиг повернулся к этому зануде:

– Не стоит. Вы ведь здесь, чтоб пострелять?

– А я создаю впечатление взрослого дяди, недострелявшегося в детстве?

«А я – а я». Центр гномьего мирозданья у меня в помощниках. И лично «я» уже нетерпеливо распахнула рот, чтобы вернуть внимание объекта моего собственного параноидального интереса, как тот самый параноидальный, притягивающий, зовущий тайной с ароматами от дальних берегов, вдруг, резко выдохнул и… до моих ноздрей донесся запах. Ка-ра-мельки. Простой такой сливочной карамельки в розовой обертке размером с медень. Их нынче модно выставлять в вазочках по залам ожидания в некоторых пафосных конторах нашей столицы. Да даже в мраморно-суровом Прокурате (хотя логичнее было б именно в нем вместо карамелек завлекать посетителей халявными «пилюлями правдивости»). И сдался мне снова этот Прокурат? О, подлинники всех богов! Онсай тырит карамельки. Ну, смешно.

– Дяденька, очередь моя теперь в призы стрелять!

– Димулька, ты ужо стелял! Два аза!

– И что? И мимо ведь оба! Дя-день-ка!

О, да… Конопатый мальчик, щурясь на лучи полуденного солнца среди парковых теней, дергает за рукав мужчину рядом со мной. За белый, закатанный по локоть рукав его щеголеватой муслиновой рубахи. Чуть сбоку на основании рогатины легко качается под ветром небрежно брошенный туда полосатый шарф… наверняка из лучшего мужского салона, что на Ажурной. А эти мелкие пуговицы из серебра на твидовом жилете… так далеки от онсайского сурового пояса-оби. Не ближе оттуда и до салона на Ажурной…

– Бр-р-р, – и, наконец, залпом допила из кружки воду.

– Ну что, отпустило? А то в глазах ведь тьма мирозданья и взгляд, как через свои диоптрии. Ты зачем пришла в этот парк, а, Эрми? – бурчал на меня напарник, когда мы уже размеренно брели обратно к пруду, а на подъеме из подстриженной низины я не удержалась – оглянулась. – Эрми?!

– Что-о?

Дети все так же кричали и прыгали вокруг него. Он улыбался, кивая им и что-то объясняя. Вот к рогатине с призовой игрушкой в вытянутых к небу руках подошла сосредоточенно-серьезная красавица. Мужчина поднял на нее от детей свои веселые глаза…

– Эрми?

– Ф-фух! Идем. Всё это – «хобье коромысло» в данный жизненный момент. Не до Тегома.

– Вот и правильно!

И гном мой так удовлетворенно-менторски кивнул, подлец, что мне на миг, но стало стыдно за свой «исследовательский бум». А почему на миг всего? Так мы уже пришли! Однако, оставшиеся места на почти забитых зрителями лавочках не заняли. Остановились сбоку, между нескладным постаментом для жюри и стоящей поодаль кучкой из осанистых господ.

О многолетней традиции всё состязание именно этим господам стоять (а не сидеть сплоченно с остальными), еще накануне рассказала авторитетная Галина. Сейчас же мы с Ситрингом лишь искоса поглядывали на осанистую кучку по самой главной и единственной причине: господа в ней и есть хозяева столичных охранно-следственных бюро. А солидарность с собственными подчиненными, участвующими в забеге они как раз и выражают стоя… То есть, стоянием.

– Ну, Эрми, вспоминай.

А что вспоминать?.. Вот хобье коромысло! Тут же вспомнился онсай с двумя печатями. Для знающих подобный факт равнозначен… равнозначен. Да дело в том, что «знающих» у нас в столице точно нет. Кроме меня, конечно. Но! Именно меня сейчас хотят убить, а онсай этот (дай подлинники всех богов) никуда не двинет дальним пешим ходом. Ф-фух!

– Вспоминаю.

– Эрми, а побыстрей? А то господа на нас уже косятся.

Но, в этот самый миг после пронзительного свистка судьи, начался, наконец, «Ежегодный показательный забег».

Дощатая платформа для него была проложена на всю длину пруда и дугой выпирала к лавкам зрителей. Именно здесь, на переднем плане и планировался «феерично-зрелищный финал», как заявляла всем газетная статья. Но, в данный момент, толпа подтянутых мужчин сплоченно понеслась направо. Господа бдительно ей вслед повернули шеи. Я пальцем ткнула в Ситринга:

– Галина нам, обоим кстати, что говорила? Ее бывший муж из лицензионной комиссии при городском совете рекомендовал лишь три конторы. Смотри, – и провела прицельным взглядом по начальникам бюро. – Контора «Крепость». С анкримским оборотнем во главе. Это вон тот высокий.

– И седой?

– Ага. Фиомус Лапиньш. И глаза у него специфические такие. Они э-э…

– С гранчатыми зрачками. Знаю, – весомо хмыкнул Ситринг. – Но, «Крепость» по охране в основном.

– Откуда сведения? – и получила «снисходительность по-гномьи»:

– Да вся наша местная диаспора у них на договоре. Уж лет пятнадцать как.

– Понятно… Ну а бюро «Адапт» с владельцем его, господином Зинном, вон тем, что с краю нервно мнет платок, нам тоже не подходит.

– Почему?

– Он судится, а, значит, ярко светит в прессе. И сам, и все его клиенты. Читала – видела. Там дело об избиении подозреваемого в двойном убийстве. Наверняка, суд оправдает, но…

– Засветимся и мы.

– Ну да, – сказала и вздохнула. – И кто у нас остался?

– Этот! – Ситринг чуть не подпрыгнул. Не то в восторге, не то, чтоб лучше разглядеть. – Галина ж говорила: «Им будет самый дородный, в пафос разодетый господин».

– Пафнутий Иль. Владелец охранно-следственного бюро со странным названьем «Роза»… Они же всем составом здесь недавно.

– Да, из Тинарры прибыли. Там и прославились.

– Ага. Когда нашли для сивермитиса [3] украденный в пожаре артефакт. А к нам, значит, для размаха дел… Амбициозные.

– Ага, – сдвинув шляпу, протер подельник лоб платочком. – Амбиции, это неплохо, ты ж знаешь сама. Да и в процессе раскручивания местной репутации с гонорарами не должны наглеть. Ну что, берём?.. Эрми, я, как чистейший гном сейчас такую глупость заверну, но, все ж скажу: время, даже не деньги для нас сегодня, а жизнь. Твоя! Ну что?

– Берём, мой друг. Берём, – и почему-то, вдруг, заныло сердце…

Увы, четко приняв это судьбоносное решение, мы с гномом час еще проторчали в парковой жаре. Тоже, как видно, «из солидарности» с участвующими в забеге. Ну, а попробуй оторви от зрелища заинтересованных в его исходе лиц. Да взопревшего в твидовом костюме господина Иля даже его ярко-нарядная спутница не отвлекла. Пришла, попрыгала да и застыла неоцененной под своим модным кружевным зонтом. И вот кого-то она мне тогда напомнила. Поджатыми узкими губами, разрезом серых глаз… А, ладно! Позже. Потому что нас с Ситрингом самих постепенно поглотили состязательные страсти.

Для их обзора меж ближайших ив организаторы подвесили гигантскую магическую рамку. По ней отслеживались не только дальние соревновательные зоны, но и крупноплановые вдохновенные гримасы всех участников-мужчин. А сильно одаренные могли по их губам прочесть выраженья… буйного восторга (не иначе!). Особенно этот «восторг» блистал, когда в одну из чаш весов на столбе запускали по трое из желающих девиц, кокетливо румяных и смущенных. А вот другую чашу на скорость заполняли неподъемными камнями (для равновесия). Или, когда ныряли с высоты в цель на воде – корабельный круг, прытко выныривая в тине и грязи. Но! Приготовление к финалу, и вправду, поразило всех. За несколько минут установили «деревянную волну» – высоченную конструкцию с острым углом наклона. А на его вершине с краю вниз закрепили прочные канаты. У подножья расставили флажки с нумерацией финальных мест…О-о… И это ж каждому участнику, болтаясь на канате ногами вверх, вниз головой, нужно схватить флажок и лишь тогда с добычею спуститься… Хобья сила.

Свисток судьи – мы с Ситрингом на пару вздрогнули. И действо понеслось.

– Ну, Эрми, здравствуй!

– Ааааа!!!

И мне за этот ор должно быть стыдно. Но, нет. Вокруг и так свистят, подпрыгивают и кричат. Хоть к ним ко всем и не подкрались вероломно сзади.

– Прости. За то, что напугал.

О-о, да! И только лишь за это.

– И вы, старший рыцарь Кох, простите лишь за то, что треснуть тростью в развороте не успела.

– О, Эрми, ты совсем еще дитя.

И сказано то было так сочувственно. Со вздохом и почти родительской тоской. И с физиономией, подобной монолиту. Да, Гантер Кох остался прежним стылым монолитом:

– Я здесь по службе, – ну а я что говорю! – Трех победителей награжу от руководства нашего. А потом… – бежать, бежать, не спотыкаясь. – Я обязательно найду.

– Чего?!

– Тебя среди толпы, а не «чего». И мы, Эрментруда, сядем и поговорим, наконец.

Бежать!.. Бежать, не спотыкаясь…

* * *

[1] Тема дипломного проекта Эрментруды «Тегомийский ритуальный сосуд для общения с предками эпохи Цонган» весьма деликатна, т.к. общению с умершими предками тегомийцы придают священное значение.

[2] Два главных «полюса» тегомийской живописи: телесная любовь и правила ведения боя. И то и другое возведено в Тегоме в ранг искусства. Примерами являются две книги, обязанные храниться и передаваться в каждом благородном доме: «Тонгей» (иллюстрированный трактат о воинском искусстве) и «Саланбин» (книга любви с картинами и поученьями).

[3] Единоличного правителя Тинарры.