ГЛАВА 4

в которой

мужчины столбенеют,

женщины скандалят,

а вывески из чугуна летают в штиль...

Вот если говорить об этом м-му… м-ме… да ну его! «Досадливом ухабе». На моем прямом, как луч и заданном душой пути, то мысль одна лишь бьется в лоб: «А ведь красиво сказано!». Ой! Не та… А! «Словивший колесо, досадливый ухаб». И это я о нем. О маге, старшем рыцаре сурово-мраморного Прокурата, Гантере Кохе.

Наше знакомство произошло давно и по служебному банально. После моего триумфального дебюта на суде. Вы дело скотовода из Медянска помните? Подделку «Музы в печали» без оригинального, замазанного слоями краски слова «cagna»? Вот именно, тогда! Точнее, через день после вынесения судьей вердикта я и пришла сквозь снег и бурю в мрачный Прокурат. Зачем? Ну, мне казалось, по весьма уважительной причине – поставить роспись в ведомости о получении своих трех сребеней. Это сейчас подобные манипуляции проводятся да даже у себя в прихожей на подставленной спине курьера, а тогда… Тогда я слыла начинающим экспертом в паре с точно таким помощником в делах. Наивным и слегка чумным после статьи и славы. Вот и сидела в гулком холле Прокурата. Сидела, сидела, сидела. Целых два часа! Спрятав под юбку мокрые ботинки, разглядывала толпы местных визитеров. Вы знаете, как интересно визитеры открывают дверь в заветный кабинет? Одни прогибаются в спине из страха или уваженья. Другие – как к себе домой. Но, этих – меньшинство… Меньшинство. Так, о чем я? А! Руководитель восьмой комтурии, старший рыцарь Прокурата Гантер Кох сам дверь открыл в свой скромный серый кабинет.

На сером фоне в том унылом месте был серый стол со стулом, шкаф и плотные портьеры на окне. Правда, приборы для письма – из старой, серой в крапинку латуни. И только два «манка [2]» всполохом по глазам: портрет короля Василия VI на стене в золоченой раме и алые розы в длинном букете с белой лентой… Те розы мне и подарили. Да-а, внезапно. Но с официозом, будто бы выдали служебный пропуск. Я над подобной «аллегорией» потом довольно долго билась, пока не получила пропуски еще и к телу господина Коха, и в его служебное жилье.

Но, это месяца через четыре было. Сначала мы гуляли по трущобам и лесам. Просто у старшего рыцаря канон: «Успешно совмещать работу с прочей жаждой жизни». А я была не против. Мне всё казалось крайне интересным. И что меня считали «своей в проверенной команде», и что глядели, как на умную весьма. Я самоутверждалась как специалист. А сколько мы за те четыре месяца раскрыли уголовных прецедентов! Мммм. В общем, в конце концов, я скверно простудилась. Нещадно вымоталась на госблаго и слегла. А Гантер Кох затормозил в своей нешуточной борьбе со злом и… первый раз мы прямо в лазарете. Оой… Это было крайне зря! Но, понимание того пришло гораздо позже. Через три с половиной года! И не потому, что до меня так медленно дошло. А просто было некогда – мы оба были заняты делами. Каждый своими и встречались, как могли. Вплоть до обеда двадцать первого июня… Этого, кстати, года. Да, совсем немного времени прошло… И в той кофейне старомодной так же каждый день готовят лучшие в столице пончики в ореховом сиропе…

Я никогда не читала книжек о любви. Они казались жутко скучными. И не имела опыта вздохо-страдательных свиданий. Не знала ревности. Ну, кроме той, что в детстве к родителям. И потому не поняла причин: отчего мне стало так немилосердно больно. Тогда, в кофейне «Тихий перекресток» мне стало очень-очень больно в момент, когда в окно увидела идущего по улице его. С благожелательной улыбкой на лице (что само по себе уже подобно грому в ясном небе) и с женщиной тесно под ручку. Вполне себе приятной и молодой. Они на пару шли, друг другу улыбаясь, и взгляд мужчины, до того принадлежащий спутнице, вдруг, отстраненно так скользнул по окну кофейни. А потом он замер. И мужчина, и взгляд его, через окно прикованный ко мне. У господина Коха, видите ли, есть особенность при медленности проявлений всех эмоций от их внезапной смены столбенеть. Всего на несколько секунд, но женщина прекрасно поняла причину данному остолбененью. И вот ее эмоции едва не выбили тогда собой оконное стекло.

– Скажите, а-а с какого возраста ваш магический потенциал…

– Почти иссяк? – и надо непременно нарочито бодро хмыкнуть.

Но, вопросивший меня аналитик из бюро, пожалуй, даже удивился:

– Ну-у, я бы не сказал так. Судя по ауре и показаниям на индивид-шкале 1,3 из 10. Но, видимо, он раньше был у вас гораздо выше?

– Да. До одиннадцати с половиной лет мой личный уровень был 7,7. А потом… болезнь «степная лихоманка [3]» и… сейчас не важно. Точно.

И вот о чём мы в этом месте срочно собрались и нудно говорим? Зачем так быстро поднимались с Ситрингом от выхода из Парка вдохновения на старый Холм Приспешников? А с этого холма почти неслись по выщербленному тротуару, перегоняя городские экипажи? И в здание это двухэтажное влетели, едва не оборвав сигнальный колокольчик на двери. О чем мы говорим теперь? Зачем?.. И с кем?

Напротив меня, умостившейся на бархатной подушке в кресле, сидел, опершись локтем на длинный стол, тот самый логик-аналитик. Так этого симпатичного молодого мага представил сам Пафнутий Иль. Они вдвоем подвалом [4] с состязаний в парке и вернулись. Правда, слегка пораньше нас. Хозяин «Розы» лишь успел заменить сырой торжественный костюм на повседневно-строгий (однако, с позолоченной каймой), а встретивший нас на входе третий местный служащий – подать нам с гномом вожделенный чай со льдом.

И молодой аналитик, и открывший дверь мужчина средних лет обозначены нам были только именами. И, не факт, что паспортными настоящими. Да ну и пусть! Пусть они будут с этих пор: аналитик Тоббиус со взъерошенными ветром волосами и откровенным взглядом детских чистых глаз и низкорослый заместитель Иля, Винирикис. Который, стопроцентно, коренной тинаррец (видно по темным волосам, почти без переносицы прямому носу и взгляду с характерной поволокой глаз). Он, в отличие от Тоббиуса и самого хозяина бюро, весь разговор стоял эллинской статуей у косяка высокого окна. Не задал ни вопроса. И постепенно вовсе будто бы исчез – не до него мне стало. Я, наплевав на время (давно обеденное, кстати!) и на стыд, откровенно и максимально собранно вводила присутствующих в суть своей убийственной беды. Так вот зачем и с кем мы в этом помпезном и интимно тихом месте собрались…

– А можно о покушениях подробней, госпожа Христманн?

– И можно, Тоббиус, на будущее, просто Эрментруда.

– Эрментруда.., – мужчина улыбнулся, пару раз моргнул, кивнул. – О-отлично!

– Подробнее.., – вспоминая, в ответ закусила я губу. – М-мне кажется, покушений было три. И первое – в кофейне «Тихий перекресток» двадцать первого июня.

– После чего?

О, хобья сила! Мне ж придется отвечать.

– После чего… Как раз после того, как… как нынешняя дама сердца моего поклонника устроила скандал.

– Прошу заметить, бывшего поклонника!

– Спасибо, Ситринг.

Гном со своего персонального диванчика кивнул. Я же, вздохнув, продолжила:

– Она устроила скандал. И если вы спросите, я имени ее не знаю. Могу лишь внешне описать. Мы за столом тогда сидели у окна и, только отобедав, пили кофе со своей приятельницей, Ладыгиной Елизаветой. Ой!

– Что, Эрми?!

– Она ведь…

– Да-да-да! – важно прокашлялся в кулак мой гном. – И господа, об этом имени вы все забыли. Есть только лишь официальный псевдоним «Элизабет Богун» для молодой актрисы, служащей в Седом театре, что недалеко от той самой кофейни «Тихий перекресток». И Элизабет непременно согласится с вами пообщаться. При необходимости. Эрми, продолжай.

– Спасибо, Ситринг… Было очень тихо. Сначала. А потом она вошла, хлопнула дверь и понеслось: «Я – легкомысленная профурсетка. Я – бесприданница и почему-то сирота. Я – недомаг и этим заставляю всех себя жалеть». Хотя о вспышке той болезни информация закрыта Прокуратом, – сказала и опять задумалась о том, откуда же она узнала… Ой, не думать! – Ну… она кричала так вдохновенно, стоя у двери. А потом вбежал мой бывший-прошлый и ее увел обратно. И это видели все остальные посетители кофейни в окна. А покушение… Вы знаете, я хоть и «недомаг», но проявленья магии ощущаю четко. Уменье это выработано годами, что безусловно важно в моей экспертной практике. И магия эта чужая и враждебная в тот день… она как будто вихрем мимо пронеслась и что-то вмиг ударило в стекло. Там даже трещины остались. А я, хоб зна… простите, я не знаю почему, нервно схватила ложечку и стала уплетать бисквит на блюдце. Я вообще то тогда заказала к кофе пончик под сиропом, а приятельница моя – бисквит. И вот через секунду я этим чужим бисквитом сильно подавилась, как раз, когда был неожиданный удар в стекло. Меня со спины обхватил мужчина-незнакомец. И резко дернул. Из горла лихо вылетел изюм. А Элизабет не ест бисквит с изюмом. Она терпеть изюм не может с детства… Вы думаете, всё это глупо? Просто стечение обстоятельств? Случайность? А я до дня вчерашнего вообще не думала о покушениях на собственную жизнь.

– Ну, хорошо, – протянул Пафнутий Иль за своим директорским столом. Он все это время величаво возвышался там, над мраморной платформой для письма, разномастными статуэтками и стопками из папок. И я даже знакомые карамельки розовые в тончайшей вазочке узрела… – А теперь покушение второе, госпожа!

Ну, да. Обед-то давно остыл:

– Второе покушение… Двадцать девятое июня. Мы с Ситрингом с утра отправились в центр Куполграда по делам. Сначала на коляске съемной, но, не доезжая два квартала, на углу Ажурной обнаружился большой затор. И мы разделились, чтобы время не терять.

– Ага, – кивнул мой гном. – Я – в банк, а Эрми – в мастерскую.

– В мастерскую, – вздохнула я, прикрыв глаза. – Забрать свои запасные диоптрии из срочного ремонта. И в тот день было так штильно. Вы же в курсе, что ураганов и других стихий в нашей столице сроду нет. Мы тут – под куполом и, максимум, что ждет – порывы ветра средней скорости и летом дождь без града. А тогда я только к дому соседнему через мостовую подошла, как внезапным ветром, вдруг со стены на нем сорвало вывеску.

– Чугунную!

– Спасибо, Ситринг.

– Контора там располагается «Столичный шик». Они с чугуном и работают. Ограды там, ворота, постаменты. И вывеску себе залили профилю под стать. И если б не та дверь, которая как раз порывом ветра и открылась…

– Тоже чугунная? – с прищуром поинтересовался Тоббиусу гнома.

Тот, выпучив глаза, кивнул:

– Ага! По раме. Дверь то к ним была, и вывеска в аккурат на нее сверху плашмя упала. Дверь вздрогнула, с петель просела. На доме по косякам мелкие трещины пошли. А в ярде со всем этим – Эрментруда. Вот таки дела! И снова не дошло до нас! Мне Эрми рассказала, повздыхали, посмеялись…

– Посмеялись, – улыбнувшись гному, повторила я. – А третья неудачная попытка случилась лишь вчера. Я дома в своей лаборатории раскупорила флакон с надежным разжижителем древесных лаков, чтобы снять верхний слой покрытия картинной рамы. Для этой цели обмакнула во флакон с разжижителем тампон… И тут же получился взрыв. Нет, сначала магия чужая, а потом меня уже относит взрывом.

– И прямо в раму на окне, – встрял Ситринг, до сих пор под впечатленьем от такой утраты.

Я только хмыкнула:

– С прилетом на каштан…

Минуты три в кабинете с собранными в нем людьми (и не совсем людьми) висела в воздухе блажная тишина… Я в этой тишине сидела, скромно потупившись, и предвкушая разные вопросы… Чтоб я сама подумала об этих странных покушениях на крайне неусидчивую госпожу? Случайность? Рок судьбы? Месть за экспертные разоблаченья? Про… проклятье на меня?.. Да ну! Да нет.

И вспомнилось, что тема о проклятье в моем ближайшем окружении уже всплывала, да. Как раз после того, как старший рыцарь Кох был мной застигнут у кофейни и обсужден публично громко в нашей кухне. Спустя два дня аналогичная беда накрыла и Ивусю. Я помню, как она в слепом неведении еще традиционно летала бабочкой. Летала себе по гостиной, за уборкой напевая и активно смахивая пыль:

– И скоро вы увидите! Пам-пам! Он обязательно падёт к моим ногам! Он обязательно падёт! – имея в самом наиинтимнейшем виду молоденького смуглого курьера от нотариата, что по службе часто забегает к нам с Ситрингом.

А мы с Мезитой в это время стояли у окна и хмуро наблюдали за этим самым «еще одним столичным кобелем», рьяно флиртующим на тротуаре через улицу со стайкой гимназисток:

– Ага. И он падёт. Ведь только назначил свиданье нашей…

– Па-а-а-ам! Падет к моим ногам! А пыль и тут, и там!

– Падёт. И будет ползать, прям, не разгибаясь до… А-а, де-тонька…

Вот тут-то нас с Мезитой одновременно ошеломила мысль-догадка: «А что, если это оно, проклятье массовой измены?» Мезита сразу очень быстро, не смотря на возраст, побежала. До дома своего, конечно, мужа-разгильдяя проверять. Но, обошлось. А значит не было на нас тогда проклятья… Проклятья не было.

– Уважаемая госпожа?

– Да, господин директор?

– У меня вопрос: что думаете вы о возможном наложении на вас проклятья?..

* * *

[1] «Стерва» по чидалийски.

[2] В примитивной живописи способ привлечения внимания к сюжету полотна довольно яркими объектами на нем.

[3] Заразное заболевание, которому были подвержены лишь маги. Завезено в Ладмению группой местных археологов из степей Тинарры, где во время раскопок на одном из исторических курганов после искажения древней охранной магии, была закручена вампирская воронка. Она высасывала магию больного, преобразуя ее в природные явления. Степная лихоманка в кратчайшие сроки была исследована Советом магов, после чего и появилось анти-заклятье. Именно оно спасло Эрментруду от полного магического высыхания. Ее и еще пятнадцать магически одаренных гимназисток, присутствующих на выступлении приехавшего из Тинарры археолога.

[4] Магическим пространственным тоннелем, названным так за схожесть с темным и холодным коридором.