Глава 24

Первое, что просачивается в сознание — это прохлада. Не зимний колючий холод, а мягкая, бархатная прохлада, укрывающая меня легкой простыней. Она прячется в тени комнаты, пока за плотными шторами только-только просыпается солнце. Я кутаюсь в нее глубже, осознавая, что это лишь временная благодать перед утренним зноем.

Вокруг тишина. Не гробовая, а живая и насыщенная. Эта тишина наполнена своими звуками: тихим посапыванием Веры, продолжающей мирно спать, отвернувшись лицом к стене, тиканьем настенных часов и будильника примостившегося на тумбочке.

Где-то за лесом мычит недовольная корова, прямо за окном в гуще сирени, деловито и без суеты возится воробей. Эта тишина не давит, а обволакивает, как легкая вуаль.

Слегка потянувшись, откидываю льняную простыню в сторону, сажусь на постели. Босые ноги касаются прохладного пола. Вслепую ищу тапочки, но не нахожу. Шлепая босыми ногами по прохладным деревянным половицам крадусь в ванную. Весь дом еще дремлет и только пронизывающие звуки пилорамы в дальнем конце двора, говорят о том, что отец уже на ногах. Скользнув за дверь запираю ее за собой.

Теперь я просыпаюсь раньше всех. Мой внутренний будильник срабатывает на полчаса раньше механического и эти полчаса дают мне возможность побыть с самой собой наедине и попредставлять, какого это будет жить с Давидом вместе. Я, как маленькая девочка прокручиваю в голове всякие разные ситуации из нашей будущей жизни, пытаясь примерить их на себя и улыбаюсь, как дурочка.

Выдавливаю пасту на зубную щетку, принимаюсь чистить зубы. Последние дни, ранее приятный мятный вкус вызывает во мне странное чувство отторжения. Я даже раз почистила зубы Семкиной клубничной пастой и пришла к выводу, что на его пасту такой реакции у меня нет.

Заколов волосы крабом умываюсь ледяной водой. Вода, подающаяся в дом прямо из скважины не просто ледяная, она «костоломная». Умываешься и по всему телу бегут мурашки, смывая последние остатки сна.

Вновь скольжу босыми ногами по скрипучим половицам, проскальзывая за двери нашей с Верой спальни. Убираю постель, предварительно выудив из-под матраса телефон. Озираясь назад, перечитываю нашу ночную переписку, закусив щеки стараюсь сдержать улыбку, расползающуюся по лицу.

С нашей последней встречи прошло полтора месяца. Пролистываю фото Давида, высланные мне с его нового места работы и несколько моих, сделанных для него украдкой. Мне страшно, что Вера меня застукает, поэтому я стараюсь как можно меньше светить телефоном в комнате, но и другого укромного места у меня нет. Разве что ванная, в которую постоянно ломится кто-то из младших среди дня или дедушкина комната, но там я и подавно стараюсь его не доставать.

Иногда я совсем теряю бдительность, но потом меня словно ведром ледяной воды окатывают воспоминания наших с ней последних скандалов, и я вновь становлюсь осторожней. Она очень расстроилась, когда при серьезном разговоре с отцом я ответила резким отказом на его предложение присмотреться к Сергею Сомову. Отец ни к чему меня не принуждал, но в достаточно жесткой, свойственной именно ему манере, предложил хорошо подумать. Сказал, что Сергей хороший парень и проявляет ко мне интерес, что для девушки из нашей среды, интерес подобного человека большая удача. Что он благословит эти отношения, и я в скором времени смогу стать хозяйкой своего собственного дома. Мне показалось, что именно эти слова крайне взбесили сестру. Разговор не был личным. В комнате присутствовали мама и Вера и они были невольными свидетелями всего происходящего. Я сказала, что не хочу выходить замуж в ближайшее время, чем привела отца в не самое доброе расположение духа. Он очень угрюмо посматривал на меня весь вечер и даже общая вечерняя молитва вышла какой-то сокращенной и смазанной, словно отец спешил удалиться, чтобы не выплеснуть свое негодование на семью.

Потом последовали уговоры мамы. Она поддерживала дружеские отношения с матерью Сергея и была гораздо более благосклонна к этой семье, нежели к семье жениха своей старшей дочери. Вера нервничала и по этому поводу тоже. Она вообще стала какой-то злой и дерганной в последнее время, особенно после того, как отец отослал Егора из цеха в лес. Тем самым подтвердив слова этого недоумка о том, что деревообрабатывающий цех находящийся прямо в нашем дворе не единственное дело отца.

«Какая необходимость была его отсылать? — нервничала сестра, всем видом демонстрируя свое негодование.»

«Ты прекрасно знаешь, что так будет правильнее, нечего ему ежедневно крутиться в нашем доме до свадьбы, — спокойно отвечала ей мама.»

«Почему ты недолюбливаешь его? Что он такого сделал, что навлек на себя твою неприязнь? — Вера продолжала донимать маму вопросами.»

«Не придумывай, Вера, — спокойным тоном отвечала ей мама. — Нет никакой неприязни.»

«Я знаю, что ты была против! Ты хочешь, чтобы я осталась старой девой? Я же прекрасно знаю, что не числилась ни у кого на примете. Ни одна семья не изъявляла желания рассмотреть меня в качестве невестки. Если бы не Егор, кто знает, вышла бы я замуж в принципе или так и осталась бы в родительском доме до самой старости!»

«Хватит накручивать себя. Прими решение отца, как должное. Вы видитесь раз в неделю, созваниваетесь, когда вам угодно. Этого достаточно.»

Я встретила новость о том, что Егор больше не будет ежедневно посещать наш дом и двор с нескрываемой радостью. Мне трудно было удержать свои эмоции в себе, и сестра это прекрасно заметила истолковав по-своему.

«Чему ты радуешься? — шипела она. — Ты должна мне отдать свое воскресенье. Сиди с дедом, у тебя это лучше получается!»

Она говорила так, будто мне придется совершить над собой большое усилие, чтобы отказаться от воскресных поездок в церковь. Я без проблем уступила ей право на свое воскресение вне дома, и она задрав нос продолжила кичиться тем, что очень скоро она станет замужней женщиной. Так у меня появилась возможность созваниваться с Давидом по видеосвязи. С отъездом семьи я запирала дверь и плотно зашторивала окна, страх что Егор может еще раз нагрянуть к нам в дом, каждый раз холодил спину и заставлял вспомнить, что у него по-прежнему хранится то, что может уничтожить меня в глазах семьи. Но любой страх, как и любая боль имеет свойство постепенно рассеиваться. То ли я притерпелась к этому состоянию, то ли отсутствие перед глазами этого человека заставило меня задвинуть память о том ужасном дне на самую дальнюю полку сознания. Я успокоила себя тем, что скоро моя жизнь изменится. Что в ней больше не будет страхов и переживаний, что Давид стоит того, чтобы рискнуть и отказаться от семейных уз, которые стали для меня настоящими оковами.

Внимательно всматриваюсь в любимое лицо, перелистывая серию фото. Он такой красивый и такой смешной, в специальном костюме с москитной сеткой на лице. Давид говорил, что у них начался сезон комаров.

Перелистываю на свою фотографию, сделанную вчера в ванной, прищурившись разглядываю свое лицо. Будто бы ракурс неудачный. Мне кажется, что я поправилась и несколько веснушек на носу стали ярче, а волосы и вовсе стали отливать какой-то рыжиной. Услышав шорох доносящийся за спиной. Перегибаюсь через кровать и засовываю телефон в прорезь в матрасе предварительно выключив его. Аккуратно складываю простыню, которой укрывалась. И кладу ее под подушку. Накрываю постель покрывалом, поправляя края.

— Ты опять раньше всех подскочила? — Вера морщится прищурив глаз, потягивается.

В туже минуту начинает звенеть будильник. Вздрогнув от неприятного звона быстро отключаю его.

— Зачем ты его заводишь? Это же настоящее издевательство. Оглохнуть можно! — возмущаюсь я на сестру пока та потягивается зевая, так же, как и я получасами ранее вслепую ищет ногами тапки, валяющиеся далеко под кроватью.

— Боюсь проспать, вот и завожу! — Вера поднимается, принимается убирать свою постель. — Как думаешь, Димашина не будит до нас докапываться? Она самая противная из всех оставшихся, — взбивает подушку.

— Не знаю, мне все равно, — пожимаю плечами.

Мне на самом деле абсолютно плевать, будет нас валить историчка или нет, мыслями я уже далеко отсюда. Учеба, совершенно неожиданно вернувшаяся в нашу жизнь, не кажется мне больше такой важной и необходимой.

Раньше, я даже думать о таком не смела, а сейчас поверила в то, что мой выбор не обязательно должен ограничиваться педагогическим колледжем. В мире так много профессий, позволяющих работать в свое удовольствие. Почему не выбрать одну из них? Я сказала Давиду, что хотела бы закончить парикмахерские курсы, и он пообещал, что устроит мне их, как только мы освоимся на новом месте. А пока, не хочу гневить отца, который и так пошел на большие поблажки уладив проблемы в колледже связанные с нашими прогулами. Я так волновалась, что вскроются те отлучки с занятий, когда я встречалась с Давидом в городе, но куратор не стала заострять на этом внимания почему-то, сакцентировав внимание только на последнем месяце.

— А мне не все равно, я не хочу больше хвостов. Хватит с меня психологии.

— Это всего лишь зачет, на тройку ты уж явно ответишь, — переодеваюсь в домашнее платье. Нужно скорее заняться завтраком.

Теперь отец возит нас на учебу. Лишь пару раз мы самостоятельно возвращались домой на электричке. Верка размечталась, что роль нашего водителя мог бы исполнять Егор, а мне аж подташнивать стало от такой перспективы.

* * *

— Девочки, сегодня возвращаетесь самостоятельно, — припарковавшись на стоянке недалеко от здания колледжа отец поворачивается к нам в пол-оборота. Вытаскивает из бумажника тысячную купюру и протягивает ее Вере. — Не задерживайтесь сильно. Сегодня мне ждать вас некогда, — гремит голосом он, внимательно сверля меня взглядом.

Если бы Давид был в городе, я непременно бы стушевалась, занервничала и обязательно выдала бы свое волнение, но сейчас я абсолютно спокойна.

— У нас сегодня медосмотр, — Вера убирает деньги в сумку.

— Какой еще медосмотр? — хмурит брови отец.

«Какой еще медосмотр?!» — задаю я немой вопрос сестре медленно поворачивая к ней голову.

— Обычный медосмотр. Тот, который мы каждый год проходим. Староста вчера позвонила, предупредила. Думаю, часа за полтора мы управимся. Обычная формальность. Пробежаться по кабинетам, получить печать от каждого врача в карточке и делов то, — будничным тоном произносит сестра, а меня бросает то в жар, то в холод.

С некоторых пор мне не хочется посещать кабинет гинеколога без острой необходимости. Не то, чтобы я раньше испытывала приятный чувства стоя у двери кабинета с соответствующей табличкой. Но тогда мне было гораздо проще общаться с врачом, хоть я и слышала, как хихикает кто-нибудь из девочек за ширмой, одеваясь, пока врач начинает свой опрос.

— Почему ты мне не сказала? — трогаю руку сестры, когда мы покидаем машину и направляемся к учебному корпусу.

Сумка, перекинутая через плечо становится неподъемной, мои шаги нетвёрдыми, а легкое вискозное платье липнет к моментально вспотевшей спине.

— Я говорила, — невозмутимо произносит она и ускоряет шаг. — Давай быстрей, опоздаем.

— Нет, ты не говорила. Если бы ты сказала, то я бы точно не забыла.

— Ну значит ты меня просто не расслышала, — беззаботно произносит она. — Зайдем в аптеку, — кивает на зеленый светящийся крест примостившийся на углу здания, — купим все необходимое. — Ты ведь из-за гинеколога переполошилась? — скосив взгляд, смотрит на меня.

— Ничего я не переполошилась, — выходит слегка нервно. Во рту моментально пересыхает. Язык прилипает к небу и становится словно чужим.

— Ну и ладно тогда. Ни первый же раз, — снова пытливый взгляд в мою сторону. — Не спорю, приятного мало, но и несмертельно.

Мы поднимаемся по ступенькам, Вера толкает тяжелую стеклянную дверь. Пытаюсь переключить свои мысли на зачёт по истории, события путаются в голове, наслаиваясь одно на другое в хаотичный ком.

Как мне зайти в этот кабинет одной? Я не готова общаться с врачом, пока за ширмой будет готовиться к осмотру другая девочка. В целях экономии времени никто не делает из процедуры гинекологического осмотра особой тайны. В студенческой поликлинике все как на конвейере. В прошлый раз я сидела напротив акушерки, пока доктор диктовала, ей сведения для карты девочки, которая лежала на кресле, а другая девочка одевалась после осмотра и не успев та выйти, в кабинет приглашалась следующая. Меня совсем не трогали хихиканья одногруппниц по поводу моего статуса девственницы. Хоть для них быть таковой в восемнадцать лет, было лютым позором похоже. Но обстоятельства изменились, и я меньше всего на свете хочу объявлять об изменениях в своей жизни во всеуслышание.