Глава 4

— Вера, выйди, — сухо произносит мама.

Бросив на меня короткий взгляд сестра поднимается с кровати и натянув длинные рукава сорочки на кисти, ссутулившись и опустив голову, бредет к двери. Провожаю Веру взглядом, вытянувшись как струна, стою на носочках на узкой ленте фундамента. Мама смотрит на меня уставшим разочарованным взглядом. В тусклом свете ночника ее лицо выглядит серым и болезненным. Вера тихонько прикрывает дверь. Мама делает несколько шагов к окну. Распахивает вторую створку окна и кивком приглашает меня во внутрь.

За три месяца наших свиданий я научилась мастерски выскальзывать наружу и также ловко пробираться обратно. Сейчас же, мои конечности словно одеревенели, язык онемел, а затылок налился тяжелым свинцом.

Как легко быть смелой в мыслях. Не я ли, пару часов назад говорила Вере о том, что нисколько не боюсь разоблачения?

— Ну… — мамин взгляд обжигает, в то время как голос звучит холодно и строго. — Я жду, Надя. Сколько ты собираешься там стоять?

Кое-как совладав с непослушным телом, подтягиваюсь на одеревеневших руках и перебираюсь в комнату. Мама устало окидывает меня тяжелым взглядом, когда я появляюсь перед ней в полный рост. Тонкая трикотажная кофточка под распахнутой ветровкой повторяет каждый изгиб моего тела. Мамин взгляд сразу приковывает вырез. На самом деле он вовсе не глубокий и не вульгарный, но тонкий трикотаж слишком отчетливо подчеркивает кружево белья, которого у меня не должно быть. Мама даже не смотрит на мои ноги, обтянутые синим денимом, с силой дергает вырез, слышится треск ниток, да наше дыхание… Мое — редкое словно заторможённое и ее — частое и рваное.

Мама смотрит на ажурное кружево, поднимает взгляд. Всматривается в мои сухие немигающие глаза. Мама прикрывает веки и тяжело вздыхает, пошатнувшись оседает на кровать, роняя лицо в ладони. Она ничего не говорит мне, просто беззвучно плачет. Ее плечи содрогаются от немых всхлипов, сгорбившаяся спина клонится ниже и ниже. Оседаю на пол у ее ног, пытаюсь отнять руки от ее лица.

— Мамочка, — бормочу себе под нос, пытаясь заглянуть в ее лицо. — Мама, прекрати…

— Ты должна мне все рассказать, — тихо произносит она спустя несколько минут.

— Что рассказать? — закутавшись в ветровку, смотрю на нее снизу-вверх.

— Все, Надя… Ты должна рассказать мне абсолютно все. С кем ты встречаешься? Как долго продолжается ваша связь? Как далеко она зашла? — с нажимом на последнем слове произносит она. — Где ты взяла деньги на одежду? Кто еще, кроме Веры в курсе твоей тайной жизни?

— Мам, — подтянув колени к груди и запахнув их полами куртки, смотрю на нее исподлобья.

— Надя, я жду, — произносит она, проглотив остатки немой истерики.

Я коротко пожимаю плечами и опускаю взгляд.

— Надя! — строго повторяет мама.

— Что? — вскидываю на нее взгляд. — Я не буду тебе ничего рассказывать. Это личное. Только мое, — произношу и роняю первую слезу.

— Не тяни. Я должна знать, куда ходит моя дочь по ночам.

— Зачем? Чтобы утром пересказать все отцу? Я не буду ничего рассказывать, потому что знаю, какой меня ждет исход, независимо от того, поделюсь я с тобой или сохраню все в секрете.

— Я не скажу отцу.

— Я тебе не верю.

— Дочка, ты заблудилась… сбилась с пути. Я прекрасно тебя понимаю. Мир вокруг полон соблазнов и искушений, — склонив голову набок, шепчет она.

Это не ее слова, это слова отца. Он постоянно твердит о соблазнах, преследующих нас по пятам и искушениях, встречающихся на каждом шагу.

— Блуд — это страшный грех. Ты ведь ходила к мужчине, так ведь?

Не поднимая взгляда, считаю редкую бахрому на покрывале.

— Ты не справилась со своими чувствами, но это поправимо, — она касается моей щеки шершавой ладонью. Отстраняюсь, прерывая эти касания, смотрю на нее исподлобья.

Если я сейчас соглашусь с ней и частично повинюсь в своих грехах, быть может еще не все потеряно. Быть может, спустя некоторое время я снова смогу возобновить встречи с ним.

— Я влюбилась, — поизношу сдавленным голосом. — Не называй мою любовь блудом.

— Дочка, ты же знаешь…

Не дав ей закончить, поднимаюсь на ноги и выпрямившись в полный рост смотрю на нее сверху вниз.

— Любовь — это не слабость, мама. Ты все равно меня не поймешь. Разве ты любишь отца? — эти слова даются мне не просто, но я не могу промолчать.

— Доченька, ты еще слишком молода и многого не понимаешь. Тебе кажется, что чувства, переполняющие тебя это некий дар, посланный тебе. На самом же деле, это тяжелое испытание. И от того, как ты пройдешь это испытание зависит твое будущее. Как далеко зашли ваши отношения? Между вами…, - мама медлит.

— Нет, — отрезаю я.

— Ты лжешь?

— Не лгу, — произношу твердо и уверенно.

— Тем лучше для тебя, — произносит мама, поднимаясь с постели.

Я могла бы признаться и наивно надеяться на то, что рассвирепевший отец обязательно отыщет Давида и потребует, чтобы он женился на мне. Но беда в том, что мой отец даже разговаривать с ним не станет. Человек из мира никогда не войдет в семью не приняв нашей веры. Меня просто заточат дома, навешают на меня тяжелой работы и всю оставшуюся жизнь меня будут клеймить взглядом, заставляя помнить о своем грехопадении и каяться каждый день. Возможно, лет через десять — пятнадцать меня выдадут замуж за какого-нибудь вдовца, жена которого умерла рожая десятого или двенадцатого ребенка и искупать свой грех, я буду уже в другой семье погрязнув в готовке, стирке, уборке, параллельно обрабатывая огромный огород, взяв на себя заботу еще и о скотном дворе.

Но есть еще кое-что, почему я никогда не открою маме своей тайны. Меньше всего на свете, я бы хотела, чтобы он был вынужден взять ответственность за меня. Именно вынужден, а не захотел этого сам. Но при этом, я ни о чем не жалею, хоть и страшно боюсь завтрашнего дня.

— Завтра останешься дома. Вера скажет, что ты приболела.

Не могу не усмехнуться маминым словам, но делаю это глубоко в душе. Мое лицо смиренная, непроницаемая маска.

— Я надеюсь остаток ночи, ты проведешь в молитве, Надя, — с нажимом произносит она. — Тебе следует поститься и каяться.

Коротко киваю ее наставлениям.

— Отдай мне одежду, — мама устало проводит ладонью по лицу.

— Я не буду ее больше носить.

— Отдай, не к чему искушать себя.

Нехотя стягиваю с себя джинсы и кофту, глядя в пол расстёгиваю крючки бюстгальтера. При свете дня мне бы тяжелей далось это действие, тьма сейчас является моим спасением. Похоже душа у меня тоже темная, раз свет тяготит меня, а тьма успокаивает. Протягиваю ей белье, накидывая на плечи грубое покрывало, кутаюсь в него. В приоткрытое окно задувает прохладный ветер, тонкими иголочками покалывает мои голые ноги.

Мама не смотрит на меня, молча подходит к шкафу и распахнув его начинает шарить по полкам, сдвигать и раздвигать плечики. Ее рука нащупывает коробку в глубине платяного шкафа, мое сердце пропускает удар. В ней лежит платье, еще пара кофточек и косметика. Делаю глубокий вдох, прикрываю глаза. Мама заглядывает в коробку, не прикасаясь к содержимому бросает в нее скомканные вещи, только что снятые с меня.

— Это все он тебе купил?

— Нет.

— Где ты взяла деньги?

— Заработала.

— Как?

— Мы с Верой помогаем одной пожилой женщине после учебы: прибираем квартиру, ходим за покупками, иногда готовим.

— Еще и Веру в это втянула, — бормочет она с раздражением в голосе.

— Не наказывай Веру. Она ни при чем.

— Она тебя прикрывала и потворствовала греху. Она виновата не меньше тебя!

— Ты скажешь отцу?

— Нет. Но боюсь, что твоя учеба закончилась, — разочарованно покачав головой произнесла мама и скрылась за дверью.