Глава 5

Считаю секунды ожидая пока дверь моей комнаты распахнется снова. Нет, это не Вера. Вера скорее всего не придет до утра. Мама возвращается меньше чем через минуту. Молча протягивает мне руку, и я вкладываю в нее свой простенький кнопочный телефон. Мы понимаем друг друга без слов. Слишком велик мой проступок, чтобы пререкаться и пытаться отстоять свои права. Я не хочу, чтобы отец узнал о случившемся. По крайней мере не сейчас. Не время еще.

Так же молча, мама покидает спальню. Тишина в комнате становится слишком громкой, от напряжения зажмуриваюсь и закрываю ладонями уши с силой надавливая на них, чтобы заглушить этот протяжный невыносимый звон. Перед глазами кружатся кадры наших с Давидом свиданий. Его улыбка и голос осыпающий меня комплементами, от которых загораются щеки и пересыхает в горле. От ярких картинок начинает кружиться голова, острый спазм перехватывает дыхание, из груди вырывается протяжный стон. Едва успеваю погасить его в подушке, которая тут же намокает от первой порции слез, вырвавшихся наружу. Сердце саднит и ноет, до крови закусываю щеку, чтобы сместить спектр боли. Лучше чувствовать боль от прокушенной щеки, чем страдать от боли на сердце. Ничего не меняется, боль душевную не заглушить физическими страданиями.

Я ненавижу себя за слабость. Сколько раз я собиралась открыть ему все. Признаться, что у наших отношений нет будущего, в душе надеясь, что он предложит мне уйти из дома. Позовет с собой, захочет, чтобы я всегда была рядом. Я представляла, как он забирает меня, как приводит в свой дом. Как начинается наша новая жизнь. Не моя, а наша… общая.

Кто из парней сейчас женится в двадцать два? А кто женится на девушке, с которой знаком три месяца? Два месяца я готовилась к важному разговору. В мыслях репетировала свою речь. Даже письмо ему написала, правда порвала его сразу же на мелкие кусочки, а потом пожалела, что не сожгла. Тряслась целый день, волнуясь, что кто-то из домашних сложит обрывки листа словно пазлы и узнает мой секрет. Никто не узнал. А потом совершенно спонтанно, не только для меня, но и для него тоже, случилась наша близость. Момент, который нельзя отмотать назад. Момент, который заставил даже мысли мои замолчать. Ведь назад дороги нет. Я не переживу если он порвет со мной, осознав, что мы не пара, и что нам больше не по пути.

Противоречия разрывают мне душу. Как же тяжело выбирать между семьей и любимым, особенно если не знаешь, нужна ли ты будешь любимому, когда твой отец прочтет ему проповедь.

Голова словно дикий улей. Мысли роятся в ней, доводя до слуховых галлюцинаций и странных видений. Я словно сжатая пружина, лежу закутавшись в грубое покрывало и тихо плачу. Не хочу размыкать глаз, крепко, крепко до боли сжимаю веки…

На утро я просыпаюсь больной и разбитой. Сон сморивший меня под утро показался спасением, но первый крик петуха заставил пробудиться мгновенно. У нас не принято вылеживаться в постели. Мы поднимаемся с восходом солнца и каждый принимается за свою работу. Мне и Вере как старшим, поручено приготовление пищи. Мы готовим завтрак на всю семью и заготовки к обеду. Мама с раннего утра работает в огороде. И только зимой и в непогожие дождливые дни присоединяется к нам, даруя нам легкое послабление. Так заведено еще с старших классов. До школы мы должны были переделать массу дел, сейчас вставать нужно еще раньше, путь до колледжа занимает больше времени.

Младшие просыпаются не позже половины седьмого. Их домашние заботы тоже не обходят стороной. Поддержание чистоты в общих комнатах и в своей спальне — забота Любы, ей двенадцать. Семен и Степа в свои семь и девять, тоже при делах. Отец всем находит работу, братья большую часть времени проводят в мастерской. И только самые младшие Коля и Миша, спят мирно в своих кроватках и даже не подозревают, что их детство закончится так же рано, как и у их старших братьев. Они не скоро узнают о супергероях, вероятнее всего им не светит прокатиться на аттракционах, словно дикие зверьки они будут смотреть на мальчишек, хвастающихся новыми гаджетами и завидовать им. Именно завидовать. Потому что я все это уже проходила.

Я знаю, что такое терпеть насмешки окружающих, из-за старомодной одежды. Знаю, что такое искоса подглядывать в новый смартфон одноклассницы. Провожать равнодушным взглядом красивое модное платье. Мечтать нарисовать на своих губах улыбку алой помадой, подстричь челку, купить себе духи и туфли на каблуках.

Когда мне было двенадцать, а Вере четырнадцать, наши одноклассницы уже во всю упражнялись в искусстве макияжа, носили капроновые колготки и коротенькие юбки, они кучковались в небольшие компашки, строили глазки симпатичным мальчишкам и высмеивали не симпатичных. А мы с Верой всегда наблюдали за этим со стороны, как правило с задней парты. Наверное, отправить нас в один класс не смотря на разницу в возрасте было самым верным решением мамы. Отец и вовсе не приветствовал школу. Считал, что среднее образование можно получить и дистанционно. Его переубедил только аргумент мамы, что старшим детям школа необходима, хотя бы потому, что со временем они начнут помогать с младшими. Даже в педколледж, который мы с Верой оканчиваем в следующем году мы попали по этой же самой причине.

Так случилось, что в год, когда Вера должна была пойти в первый класс, она заболела корью. Она тяжело болела и заразила меня и маму. Позже подслушивая разговор родителей мы узнали, что мама тогда потеряла ребенка и до рождения Любаши, еще двоих. Не смори тогда нас тяжелая болезнь, наша семья была бы еще больше.

Поднимаю тяжелое обмякшее тело с постели. На руках словно пудовые гири. С болью в каждой мышце бреду к шкафу. Развожу плечики и задерживаю взгляд на зияющей пустоте места где была припрятана коробка из-под зимних сапог, в которой хранились так необходимые мне вещи. Мне жаль одежду, но гораздо больше я жалею тушь и губную помаду, пробник потрясающих духов, аромат которых я ощущаю фантомно. Однажды мама уловила его на мне. Пришлось соврать, что одна одногрупница была надушена слишком сильно, а я целую пару сидела с ней бок о бок.

Стягиваю с полки черную блузу с длинными рукавами и глухим горлом. Широкую юбку ей в тон до самого пола. Эта одежда точно не будет раздражать отца, те платья и юбки которые я ношу на учебу не редко пробуждают в нем вспышки гнева. И здесь я тоже должна быть благодарна маме. Она позволила мне сесть за швейную машинку, едва мне исполнилось пятнадцать. Все, что я сейчас ношу, я сшила сама. Поначалу выходило очень криво и до жути безобразно. Я тренировалась шить, подрубая простыни и кухонные полотенца. Потом решилась переделать юбку, пошитую для меня мамой. Вытащив резинку интуитивно сделала выточки и вшила найденную в маминых швейных принадлежностях потайную молнию. Юбка гораздо лучше села на фигуре, а когда мама поворчав и пожурив меня за самовольность помогла довести ее до ума, пристрочив к верху пояс, я ощутила себя другим человеком. Ощутила себя девушкой. И пусть мои ноги скрывала ткань до самого пола, на подчеркнутой талии и слегка обозначившихся бедрах, не мог не задержаться взгляд.

Облачившись в траурную одежду, расчесываю отчего-то спутавшиеся волосы. Плету тугую косу и задержав на секунду взгляд в зеркале на посеревшем лице, иду убирать постель. Сначала свою, потом Верину.

Веру встречаю на кухне. Она смотрит на меня с состраданием. Под краном промывает гречневую крупу.

— Как ты? — спрашивает меня шепотом.

Киваю ей в ответ и протягиваю руку к клубню намытой, приготовленной для чистки картошки.

— Мама сказала не будить тебя, — снова шепчет. — Надь, она не скажет отцу, не бойся. И мне сказала молчать. Но ты же знаешь, я ни за что никому не скажу.

Снова киваю.

— Знаешь, наверное, хорошо, что это сейчас открылось. Пока у вас слишком далеко не зашло.

Молча чищу первый клубень. На глаза просятся слезы, но они сухие словно пустыня.

— Отцу сказали, что ты приболела иди приляг. Он не будет сердиться.

— Не хочу, — шепчут мои губы, а пальцы тянутся за вторым клубнем. — Ты не успеешь одна, — продолжаю шептать не поднимая глаз.

— Я сегодня тоже дома останусь.

— Почему? — вскидываю на нее обеспокоенный взгляд.

Мне нужно, чтобы Вера сегодня обязательно поехала в колледж. Она должна передать ему, что я заболела. И что вчера возвращаясь домой, я потеряла телефон. Я собиралась написать ему записку. Он ведь уедет почти на неделю.

— Мама решила, что мне не стоит ездить в город одной.

— Что за бред?

— Она так сказала, — пожимает плечами, опустив голову.

— Вера, дай мне свой телефон, я напишу одно сообщение, — складываю руки в молитвенном жесте, заглядываю в глаза сестре. Вера молча отводит взгляд в сторону. — Пожалуйста, только одно сообщение.

— Нет, прости, — бормочет себе под нос.

— Вера! — дергаю ее за рукав. Она отрицательно машет головой и делает шаг в сторону. — Ты сейчас шутишь?

— Мой телефон у мамы.

— У тебя то зачем было отбирать телефон?

— Она не отбирала, — запинаясь произносит сестра. — Я сама ей его отдала… Надь, так будет лучше! — тараторит она, читая в моих глазах разочарование ее предательством. — Ты с этой любовью совсем с ума сошла!

— Это ты с ума сошла! Зачем ты отдала ей телефон, она ведь не собиралась у тебя его забирать!

— Так будет лучше, — уперто бубнит она себе под нос.

А я вспоминаю как защищала сестру когда-то. Как стояла за нее горой не позволяя никому высмеивать, гнобить и унижать ее. Как чуть было не вылетела из школы подравшись с двумя одноклассницами, которые издевались над ней насмехаясь и подкалывая ее пока меня не было рядом, как получила жуткую порку от отца за эту выходку. Вера не дотянула бы одна до девятого класса, ее заклевали и раздавили бы.

— Прости, — продолжает бормотать она, не поднимая на меня глаз.

Внутри меня полыхает пожар, сердце разрывают раскаленные клещи, перед глазами кроткое, склоненное к полу лицо, в ушах ее скудное «прости».

— Ты довольна, да?

— Чем? — она вскидывает на меня сожалеющий взгляд.

— Тем, что тебе больше не нужно грешить, прикрывая меня.

— Надя!

— Очистила свою тщедушную душонку?

— Надь! — хватает меня за руку.

Смахиваю с себя ее руку и заплетаясь ногами в юбке, убегаю в комнату.