Глава 2

— Я же тебя просил! Бл…ть! Я же просил тебя!! — на верху продолжаются разборки невезучих туристов.

— Не ори на меня! Все нормально! Нормально! — тихий всхлип.

— Риш, где болит? Давай скорую?

— Не надо!

— Любимая, так нельзя!

Я возвращаюсь к группе сменяя подменного экскурсовода.

А что если она тоже просто упала? Перенервничала? Подняла, что-то тяжёлое?

Да, в конце концов выкидыш может случиться у кого угодно. Миллионы женщин теряют детей на ранних сроках, порою даже не зная причины этой беды.

Зачем тогда соврала? Что бы сделать мне еще больнее? Что бы я всю жизнь чувствовал свою вину?

Я в тысячный раз ищу оправдание ей и в тысячный раз сам себе не верю. Она сама решила, что нашему ребенку не стоит появляться на этот свет, а меня просто поставила перед фактом. Я не оправдал ее ожиданий, и она все решила за нас двоих.

Ионизированный и практически стерильный воздух раздражает легкие. Хочется курить.

— Температура внутри пещеры круглый год держится около трех градусов, в некоторых залах достигает плюс одного, — произношу прислушиваясь к тихому гомону голосов позади себя.

Мне жарко. Расстегиваю молнию, оттягивая ворот футболки, смыкающийся вокруг шеи плотным кольцом.

— Вам плохо? — обеспокоенный голос женщины, долетает до моего сознания.

— Нет, все нормально, — стянув шапку незаметно стираю ею проступившую испарину на лбу и висках. — Одна из многих легенд рассказывает о дочери местного царя, которая влюбилась в волшебника, предпочитавшего жизнь в подземелье. Влюблённые встречались тайком, пока царь не заметил, что его дочь ходит куда-то тайно. Царь послал слуг, чтобы они забрали принцессу и вернули ее во дворец. Разгневанный волшебник завалил вход пещеры, чтобы слуги не добрались до них. С тех пор пещера носит имя принцессы. В тысяча девятьсот семьдесят первом году случился повторный обвал, приоткрывший вход. Для осмотра оборудовано двести двадцать метров. Оставшиеся четыреста пятьдесят можно изучить исключительно в альпинистском снаряжении. Обратите внимание на сталактит в правом верхнем углу зала, — подсвечиваю его фонариком…

* * *

— Заберешь вторую группу? — прикуриваю сигарету едва поднимаюсь на поверхность.

Моя группа поднялась и не может продышаться. Люди бродят между деревьев, дышат как загнанный лошади.

— Во сколько? — Игорь стреляет у меня сигарету.

— Через час.

— А сколько?

— Семь.

Игорь сквашивает недовольную мину.

— Всего семь человек… А ниже пойдут?

— Хер знает… — пожимаю плечами. — В этой четверо собирались ниже. В итоге двое отсеялись сразу, двое передумали в процессе. А эти, кстати, как? — Игорь непонимающе сводит брови. — Ну… беременные.

— Уехали.

— Сами?

— Ну да. Полаялись. Помирились. Прыгнули в тачку и укатили.

— Вот сюда нужно дописать, что беременным вход воспрещен, — тычу пальцем в информационный стенд, выдыхаю дым в сторону.

— Да ладно тебе. Некоторые же подышать сюда приезжают. Полезно же. Да и вообще, не нам это решать.

— Ты, как хочешь. Я больше женщин в положении спускать не буду.

Игорь пожимает плечами.

— Ну так что, заберешь людей или нет? Мне в город смотаться надо.

— Ладно, заберу. Один хер, работы нет. Начало сезона…

* * *

Двор шестиэтажки, в которой я прожил все детство и юность битком забит машинами. Медленно объезжаю тентованную ГАЗель.

«Грузоперевозки» — гласит яркая желтая надпись, написанная поперек кислотно-зеленого борта.

Притормаживаю, наблюдая как Лебедевы заполняют машину вещами. Пацан тащит объёмную коробку с надписью «стекло».

— Денис! Я же сказала тебе не трогать ее! — взвинченный голос Юли раздается с открытого балкона.

— Давай, я, — какой-то мужик забирает коробку у мальчишки, сам заносит ее в кузов под тент.

Мальчишка бежит обратно.

Смотрю на застывшую на балконе женщину. Наши взгляды пересекаются.

— Переезжаете? — спрашиваю ее негромко.

Она читает по губам, кивает мне коротко.

— Правильно, — произношу так же тихо, киваю ей в ответ.

Двигаюсь дальше, мысленно запрещая себе оборачиваться, но голова все равно делает резкий оборот назад:

«Давид! Поднимись на пару слов! — кричит Андрей и тушит сигарету в пепельницу пристроенную на перилах балкона. — Эй! Штельман, стой кому говорят!!

Ускоряю шаг игнорируя крик соседа. Мне сейчас не до тебя. Сейчас я должен быть в другом месте.

Он дергает меня за плечо, нагнав на выходе со двора.

— Отъе…сь!! — с разворота припечатываю ему в челюсть.

От неожиданности он покачивается. Ошарашено смотрит на меня, но отвечать не спешит. Вероятно, по роже мой читает, что ввязываться в потасовку со мной не стоит. Не потому, что трус, а потому, что умный.»

Будь я умнее и менее импульсивен, я бы не несся сломя голову к Наде, оставив на потом разборки с дедом, который решил отдать мой долг Анатолию Дмитриевичу фальшивыми бабками. Не знаю, что за война случилась между ними, но старый Лебедь попрекнул моего старика, за то, что тот кинул меня на произвол судьбы. Их отношения и так были натянутыми последние годы. Дед нашел деньги у меня в шкафу и решил рассчитаться с ним. Отсчитав нужную сумму отнес ему, сказав, что я его нае…л и никакие деньги мне не нужны. Они лежат у нас дома, а я скорее всего кайфую где-то на морях и жду, когда он подохнет от тоски по своей развалюхе, чтобы ничего ему не отдавать. Он не верил в то, что я действительно мог работать.

Все это он пересказал адвокату, которого сам нанял для меня, но до суда дед так и не дожил. Бабушка ушла ровно через год, после его смерти. Она оказалась сильнее деда хоть и потеряла сознание, когда судья озвучивал мой приговор.

Теперь… я не знаю, как бы я поступил на месте Андрея. Я столько лет ненавидел его, но в душе понимал.

Мой внимательный и дотошный профессор не распознал в деньгах фальшивку, а Анатолий Дмитриевич распознал. У него случился сердечный приступ, он попал в больницу, из которой уже не вышел живым. Андрей не стал сдавать меня сразу. Пока дед жил, он держал вскрывшуюся информацию в тайне. В тот день, когда я прописал ему по роже, старый Лебедь умер. А я, поговорив с Надиным отцом и ее мужем вернулся домой, где меня ждал наряд полиции, обнаруживший вторую часть суммы.

Ненависть к самому себе сожрала мне душу. Теперь я словно пустой сосуд, на дне которого лежит пепел. Пепел любви к девушке избавившейся от нашего ребенка и пепел ушедших родных. Убийцей, которых я стал сам того не желая.

Квартиру покидаю буквально через пять минут после того, как вошел в нее. Разберусь с домом и позвоню риелтору. Пусть подыщут квартирантов. Какой смысл от того, что она пустует. Все личные и памятные вещи давно убраны на антресоли. Весь хлам, вынесен на помойку. Квартира полностью мертвая и безликая словно и не была мне домом долгие годы.

Оседлав мотоцикл, прикидываю куда можно податься, чтобы скоротать время. Жрать хочется. В желудке болтается пара стаканов кофе и резиновый сэндвич из супермаркета. Медленно качу по двору, выезжаю на трассу. Решаю прокатиться до центра. Сам не знаю, чего меня туда потянуло. Но желанию своему решаю не противиться. Все равно времени до восьми валом. Нужно себя деть куда-то.

Город живет своей привычной жизнью. Кто-то спешит, кто-то еле плетется. В очередной раз убеждаюсь, что мотоцикл был правильным решением. Зачем мне машина одному? Плавая в этих мыслях сбавляю скорость докатываясь до притормозивших около пешеходного перехода машин. На бело-жёлтой зебре стоит девушка с красным флажком. Она стоит вполоборота и подмахивая второй рукой поторапливает группу малышей облаченных в жёлтые сигнальные жилеты. Они быстро переходят дорогу. Девушка замыкает их конвой и оборачивается… буквально на секунду задержав на мне взгляд.

Шлем закрывающий мое лицо, моментально становится тесным. Игнорируя сигналящие в спину машины расстегиваю его левой рукой и сдёргиваю с головы. Ищу взглядом бежевое пальто, доходящее девушке до середины голени. Желтые жилетки скрылись за углом. Машины проносятся мимо меня, не позволяя мне совершить маневр. Верчу головой по сторонам, ощущая, как прихватывает сердце, натыкаюсь взглядом на вывеску частного детского сада «Рыжий кот».