Глава 6

Душевная тошнота — это такое поганое, всепоглощающее чувство. Чувство, которое жрет изнутри и снаружи одновременно. Внутри… оно медленно, с особым мазохизмом, как хищная птица выклёвывает сердце. Снаружи… заживо сдирает кожу, заставляя гореть в аду, в котором черти щедро осыпают солью раны.

— Тебе, наверное, хватит, — Ира осторожно забирает стакан из моей руки, ставит на стол, отодвигая подальше.

Мне не хватит! Ни хера мне не хватит!!

Я не пьянею. Я абсолютно трезв и абсолютно трезво вижу ее. Надя до сих пор стоит перед моими глазами. Она изменилась, но не узнать ее невозможно. Я узнал бы ее из тысячи, из миллиона женщин, пусть прошло бы не восемь, а пятьдесят восемь лет.

— Давид… хватит, пожалуйста, хватит, — Ира садится ко мне на колени, трется ласковой кошкой, пытается заглянуть в глаза, тянется к губам.

Запрокидываю голову назад, выдыхаю.

— Пойду, проветрюсь, — ссаживаю ее с коленей. Подхватываю со стола ключ от мотоцикла, набрасываю на плечи куртку.

— Давид, ты выпил! — Ира идет за мной следом, цепляется за руку, пытаясь отнять ключ.

Не реагирую на ее протест, обуваюсь.

— Да, сколько можно! — взрывается она. — Что ты творишь?! Убиться хочешь?! — становится спиной к двери, загораживая проход. — Давид, прошу, прекрати! — по ее щекам катятся слезы. — Ну хочешь, я тебе ребеночка рожу. Хочешь? — снова обхватывает меня руками, жмется щекой к груди. — Скажи, что хочешь! Я тоже очень хочу ребенка, Давид! — плачет.

Это сейчас алкоголь меня не берет, а неделю назад он развязал мне язык. Да так развязал, что Ира теперь в курсе всего, что происходило со мной до заключения.

— А мужу почему тогда не родила?

— От него не хотела, а от тебя хочу, — всхлипывает.

Вот и она от меня не хотела. Моего ребенка она убила и родила дочку другому.

Почему она так поступила со мной?

Ведь если бы не та переписка, не было бы этих восьми лет. Я приехал бы домой, уничтожил бы деньги, отдал долг и забрал бы ее. Не будь я так взвинчен, я нашел бы слова и объяснил бы Андрею, что это за деньги. Он ведь пытался со мной поговорить.

— Отойди, — осторожно отодвигаю ее от двери.

Она идет за мной следом, продолжая плакать.

— Если ты сейчас уедешь, больше не приходи. Слышишь?! Не приходи больше!! — кричит.

Стараюсь абстрагироваться от ее истерики, завожу мотоцикл.

Перед глазами ее последние сообщения. Потом ее лицо. Глаза, такие преданные и любящие, но оказавшиеся лживыми и лицемерными.

Я отказал последнему покупателю. Не продал дом. Не могу я продать те воспоминания, это все, что у меня осталось. Под крышей этого дома, она не лгала мне, я не чувствовал фальши, тогда она была моей и отдавала мне себя, потому что любила. По крайней, мере я считал так тогда. Но ведь, когда любят не предают.

Ветер бьет в лицо, редкие встречки шарахаются, прижимаясь к обочине. Я лечу вниз по серпантину в никуда.

Зачем я еду туда снова? Что бы, что? Что бы еще раз убедиться в том, что она счастлива? Что она продолжает улыбаться держа за руку дочку. Не мою дочку…

Дорога до города занимает у меня чуть больше часа. Снова те же улицы, те же дома, тот же парк. Я превратился в сталкера наблюдающего за ее счастьем издалека. Я четко запомнил ее расписание и часы, когда она выводит детей на прогулку. Дочку она всегда держит за руку. Остальные дети идут парами. В погожие дни она водит их кормить диких уток на пруд, потом на площадку. В дождливые, они гуляют на крытой веранде за прозрачным забором состоящим из кованных прутьев.

Девочка кажется на нее не похожей или это просто я вижу ее издалека. Разве что цветом волос. Хотя Надя светлее. Ее волосы цвета вызревшей ржи стали гораздо короче. Теперь они едва закрывают лопатки, а были ниже бедер. Перед глазами вновь возникает образ из прошлого, и он так диссонирует с нынешнем. Она по-прежнему носит закрытые платья, длиной до середины голени. Они очень отличаются от тех платьев в пол, которое она носила тогда. Сейчас Надя выглядит как утонченная женщина. Нет в ней больше той девочки, в которую я влюбился. Повторяю себе раз за разом:

Она другая! Она замужем! Она выбрала не тебя…

— Молодой человек, вы не подскажите, как пройти на улицу Горького? — женщина средних лет смотрит на меня теребя в руках холщевую сумку.

Объясняю ей дорогу, но она не спешит уходить.

— А можно задать вам вопрос? — прочистив горло начинает она. — Как вы считаете, сколько осталось жить человечеству?

Все ясно. Отворачиваюсь от нее. Ищу глазами Надю. Но ни детей ни ее не нахожу взглядом.

— Молодой человек, возьмите пожалуйста, — сует мне в руки брошюры. — Обязательно почитайте.

Игнорируя ее, ухожу вглубь парка. Останавливаюсь на месте, где только что стояла она. Вдыхаю полные легкие воздуха пытаясь почувствовать ее аромат. Воздух пахнет весной и кажется почти стерильным, а Надя пахла летом: жарким солнцем, проливным дождем, запахом скошенной травы и спелой клубники.

* * *

Двор обычной кирпичной шестиэтажки. Четыре дома, построенные друг напротив друга, образуют большой квадрат. В одном из этих домов живет она. Точнее ее семья. Я в первый раз вошел во двор, до этого всегда провожал ее лишь до проезда. Хотел встретить ее одну, но она всегда была либо с ребенком и уезжала с работы на автобусе. Либо ее забирал муж, лица которого я так и не разглядел толком. Но мне кажется, что он не похож на того человека, который говорил со мной тогда. В последний раз попытаюсь ее перехватить, даже если будет с дочкой, плевать.

О чем спрошу? Не знаю.

Знаю только лишь то, что хочу посмотреть в ее глаза. Не с расстояния в две сотни метров, а вблизи. Так, чтобы увидеть ее реакцию.

Какой она будет?

Мне нужно увидеть эти эмоции иначе я просто не смогу больше спать.

Я знаю, что до ее возвращения не меньше двух часов, если не больше. Но мои дежурства у детского сада кажутся какими-то нездоровыми и явно могут вызвать подозрения у некоторых людей. Встав на свободном парковочном месте поглядываю по сторонам.

— Ты думаешь я тебя не достану, гаденыш?

Вижу, как мелкий пацаненок бегом пересекает двор, бросается к подъездной двери. Рыщет по карманам, нервно оглядываясь назад. Его настигает взрослый мужик передвигающийся широким шагом.

— Эй! — кричу мужику, собирающемуся схватить мальчишку за шкирку.

Мальчишка, пытается прислонить ключ к домофону, роняет связку.

Подхожу к ним, когда мужик поднимает ключ за него. Взгляд пацаненка бегает, но испуганным не кажется.

— Какие-то проблемы? — обращаюсь к мужику.

Мужик поворачивается ко мне.

— Он украл в магазине морскую свинку.

Впервые за долгое время, меня пробирает на смех.

Тучный, седой мужчина, оправляет усы, моргает выпученными глазами.

Мальчишка стоит солдатиком, прислонившись спиной к металлической двери и не дышит.

— Он ее в рюкзак посадил. Показывай рюкзак! — дергает его за школьный ранец.

Пацан еще крепче вжимается в дверь спиной.

— Я зоомагазин держу на углу, — пальцем указывает в сторону.

— Этот сорванец постоянно приходит поглазеть на животных. Ну смотреть то, всегда пожалуйста, я же не против, — произносит тряся головой. — Половина начальной школы у меня пропадает после уроков.

— Ты правда украл свинку? — смотрю в его темные глазенки похожие на угольки.

— Ей одной было плохо. Она скучала! А у меня, как раз есть морской свин Фома. Я бы их поженил, и потом вернул бы в магазин десять таких свинок. Мама все равно не разрешила бы мне оставить их детей, — произносит четко и уверенно.

— Красть не хорошо, — присаживаюсь перед ним на корточки. — Покажешь? — стреляю взглядом в портфель.

Мальчишка косо смотрит на хозяина магазина.

— Сколько она стоит? — бросаю ему.

— Пятьсот рублей.

— Достаю из бумажника купюру, — протягиваю ему.

Мужик забирает деньги. Уходит.

— Имей в виду, я теперь за тобой наблюдаю, — оборачивается. — Может ты и корм у меня воровать вздумаешь для своей свинофермы.

— Спасибо, — бормочет пацан, не обращая на мужика внимания.

Снимает с плеч рюкзак, открывает большой отдел. Белая морская свинка сидит в пластиковом контейнере, в крышке которого проковыряны дырки.

— Мне двести рублей не хватало, а уступать он не хотел. Я ему предлагал отработать. Собирался почистить клетки. А он запретил. Вдруг бы ее кто-нибудь купил, до того пока у меня выпал бы следующий зуб. Я дам вам триста рублей!

Что-то очень теплое, неведомое мне раньше, заполняет сердце пока я смотрю на мальчишку.

— Тебя как зовут?

— Марк, — отвечает он застегивая рюкзак.

— Марик-кошмарик, я сейчас подвешу тебя как Буратину! Тебе кто разрешил одному уходить из школы?! — кричит кто-то позади меня.

Оборачиваюсь.

А тебя я, кажется, знаю…