Глава 13

— Надя, успокойся! Чего ты мечешься? — тетя пытается усадить меня в кресло. — Сядь! Если хочешь я сама отправлю его. Он же не будет ломиться в дом? Если что, я позову Ивана. Он быстро его утихомирит.

— Не надо никого звать. Я выйду, и сама с ним поговорю, — искоса поглядываю на Марика играющего с котом в гостиной. Он лежит на ковре и дразнит его ярким фантиком, привязанным к нитке.

— Не нервничай так. Вам, в любом случае, нужно поговорить, — тетя присаживается на подлокотник кресла. Обнимает меня за плечи. Кладу голову на ее широкую грудь, всхлипываю. — Ты думаешь, он все это время жил в Израиле?

Положительно киваю, всхлипнув еще раз.

— Я знала, что он ввязался в какие-то незаконные дела. Он звал меня с собой. Предлагал ехать вместе. А потом исчез. Узнал, что я жду ребенка и пропал, — по щекам струятся горячие слезы. — А теперь явился спустя столько лет и угрожает мне судом, — роняю лицо в ладони. — Будто это я его бросила, а не он меня! А я еще угрызениями совести мучилась, дура! Мы с Сергеем жили по разным комнатам до рождения Марка. Если бы он вернулся тогда, я бы ушла с ним. Я целых полгода была женой Сомову только юридически, — шепчу в ладони, пытаясь унять всхлипы.

— Знаю, милая… знаю, — тетя поднимается и затворяет дверь в комнату.

Отец говорил, что на него в полиции лежала ориентировка. Я не поверила ему. А спустя время сложила один плюс один и поняла, что он сбежал. Я не знаю, что он натворил и за какое преступление должен был отвечать. В душе я не верила, что он мог совершить, что-то серьезное и страшное, но похоже, он шел на это преступление осознано, раз планировал отъезд за границу.

Голос Марка, тискающего кота, становится приглушенным, скорее всего он поднимается на второй этаж.

— Не может человек пропасть на восемь лет, а потом заявиться и вести себя так! Он не имеет никаких прав. Только мне решать, хочу я, чтобы мой сын знал о нем или нет!

— А если бы он пришел с миром? — тетя подает мне стакан с водой. — Если бы он сочинил какую-нибудь небылицу… Ну бывает же всякое. Не знаю, — тетя пожимает плечами. — Может он попал в какую-нибудь страшную аварию и потерял память…

— Теть, Тань! — сделав глоток, вздыхаю.

— В жизни всякое бывает, — разводит она руками.

— Если бы он начал наш разговор иначе… Но суд!! А каком суде может говорить человек, который бросил беременную девушку?! Он должен был понимать, что мой отец вряд ли обрадуется, — понижаю голос, — нагулянному ребенку, — почти шепчу, опустив глаза. — И все равно исчез.

Я так и не смогла завести разговор о Давиде с тетей, пока он сам не напомнил о себе. Тело до сих пор ватное, а в душе пусто и холодно. Семен сказал, что он ушел и прихватил с собой фото Марка, которое стояло на полке в прихожей. Вероятней всего, он уже на полпути сюда, если не ближе. Меня колотит озноб. Запахиваю полы теплого кардигана, кутаясь в него. Меня знобит так, что зуб на зуб не попадает.

Подхожу к окну, всматриваюсь в темноту. Смотрю на ворота, вся обратившись в слух.

Я блокирую все незнакомые номера. Сумасшедшая мать Таи, никак не может угомониться. Я уже привыкла к этим звонкам, в прочем, как и к сообщениям со всевозможными проклятиями. Чего она мне только уже не писала. Миша просит не реагировать на них. Все это будет неплохим подспорьем для него в суде, где он будет доказывать ее неадекватность.

О, Боже! И здесь суд! Опять я вязну в какой-то трясине… Я уже влезла в это болото и похоже мне из него никогда не выбраться.

Замечаю под воротами тонкую полоску света. Сердце в груди начинает стучать быстро-быстро. Руки дрожат. Перед глазами мелькают черные мушки.

— Я выйду с тобой, — тетя подходит ко мне, обнимает за плечи.

— Не нужно. Я сама, — на негнущихся ногах иду к выходу.

На весь дом разноситься трель звонка. Решительно распахиваю дверь, иду по слабо освещенному двору. Ноги буквально заплетаются, я словно пьяная. Спина покрылась липким потом при том, что мне невыносимо холодно. Касаюсь металлической задвижки, осторожно сдвигаю ее в сторону, приоткрываю калитку, не решаясь распахнуть ее полностью.

Рука Давида ложится на ручку и тянет калитку на себя, заставляя меня выйти за двор.

Кажется, мое состояние сейчас близко к сердечному приступу. Смотрю на его сосредоточенное лицо и опять, как при первой встрече не могу пошевелить онемевшим языком.

Он смотрит на меня пристально, делает небольшой шаг назад и снова начинает разговор первым:

— Привет, — произносит едва слышно.

Ловлю эти еле заметные колебания звуков и впитываю их словно сухая почва запоздалый дождь.

Киваю ему. Язык не слушается. Мои голосовые связки полностью онемели.

Давид скребет зубами по нижней губе, поднимает взгляд. Оборачиваюсь, оттолкнувшись от затворенной калитки. В одном из окон второго этажа стоит Марк. Рядом с ними на подоконнике сидит кот. Не думаю, что он способен рассмотреть нас в темноте, но Давид видит сына довольно четко.

— Почему ты так поступила со мной? — произносит тихо, продолжая смотреть в окно дома.

— А ты?! — давлюсь возмущением, задыхаясь.

Он перебрасывает взгляд с окна на меня и снова на окно. Марик исчезает. В окне гаснет свет. Тетя его увела. И правильно сделала.

— Давай, сядем в машину? Ты замерзла.

Не вижу смысла возражать, иду к распахнутой дверце, обнимая себя руками.

Как унять эту дрожь?

Давид садится за руль, поворачивает ключ в зажигании.

— Печку включу, — комментирует свои действия. — Дети с тетей?

Дети? — задаю ему немой вопрос взглядом.

— Они ведь под присмотром сейчас, правильно я понимаю?

Слегка киваю, голоса все равно нет.

— Тогда давай прокатимся? — включает заднюю передачу, трогается с места.

— Нет! — голос появляется словно из неоткуда.

Давид резко бьет в тормоз.

Меня покачивает от легкого толчка. Голова начинает кружиться, к горлу ползет тошнота. Сердце колотится. Бах! Бах! Бах… Во рту словно пустыня, каждый звук дается мне с болью.

— Зачем ты вернулся?! — смотрю прямо перед собой.

Позвоночник, как металлический прут, поясница каменная. В груди горит, желудок скручивают спазмы.

Давид резко отъезжает назад и с пробуксовкой выворачивает на гравийную дорогу. Разгоняется до приличной скорости, мчась по проселочной дороге. Мне давно не было так плохо физически и душевно. Крепко зажмуриваю глаза, влипая спиной в спинку сидения.

— Куда ты меня везешь? — слезы щиплют глаза.

Давид молчит.

— Я не собиралась никуда с тобой ехать. Останови машину!

Он даже не смотрит на меня, резко входит в поворот. Меня откидывает к дверце.

— Останови!!

Он отрицательно качает головой, продолжая смотреть перед собой.

Закрываю лицо ладонями. Рыдаю. Из меня рвется наружу какой-то нечеловеческий вой.

Ну почему все так? Зачем?! Зачем он вернулся?

Моя жизнь наладилась. Мы так хорошо жили. Зачем он все портит теперь?!

Машина останавливается. Отнимаю от лица руки. Смотрю на серый забор.

— Пойдем, — произносит спокойно и равнодушно, продолжая смотреть вперед.

— Если тебе есть, что мне сказать. Скажи здесь. Я никуда с тобой не пойду.

Давид продолжает молча глядеть в одну точку.

Жду около минуты. Он даже не смотрит на меня.

Зачем приехал? Зачем привез сюда?

Открываю дверцу, ступаю в мокрую от вечерней росы траву. Обхожу машину и быстрым шагом выхожу на дорогу.

Он нагоняет меня, хватает за руку. Пытаюсь оттолкнуть его, но непослушное тело не подчиняется.

— Пусти… Пусти меня! — умоляю его.

Но он продолжает волоком тащить меня. Нога выскальзывает из домашнего тапочка, острый камень врезается в ступню. Вскрикиваю от боли. Он перехватывает меня за талию, отрывает от земли, продолжая тащить во двор. За нами с грохотом закрывается калитка. Собаки в соседских дворах дружно реагируют на этот звук лаем. Он ставит меня на деревянное крыльцо, отпирает дверь. Так же бесцеремонно затаскивает меня в дом. Резко хлопает ладонью по выключателю. В прихожей загорается яркий свет. Зажмуриваюсь, утирая ладонями мокрые щеки. Моргнув несколько раз, фокусирую взгляд на его лице.

Сейчас я вижу, что он не так собран и сосредоточен, как мне казалось в машине. Давид дышит как загнанное животное, и без того темные глаза, сейчас кажутся и вовсе черными. Вижу, что он хочет, что-то сказать, но слова не рождаются. Его взгляд мечется по моему лицу, в то время как грудная клетка ходит ходуном.

В один момент он срывается с места и припечатывает меня к стене. От резкого толчка из легких вылетает весь воздух. Давид распинает мои руки на стене. Навалившись сверху, ведет колючей щекой по моей щеке. Вдыхаю давно забытый аромат присущий только ему, наслаждаясь мгновением. Его жесткие губы находят мои губы. Он захватывает их в плен, и я подчиняюсь. Внутри лопаются мыльные пузыри, сердце продолжает колотиться как заведенное. Его горячий язык сталкивается с моим, чувствую терпкий вкус его слюны и схожу с ума от состояния эйфории накрывающей меня волнами. Давид отрывается от моих губ, впивается в шею, возвращается к губам, оставляет влажные следы на щеках, скулах. Из глаз снова брызгают слезы. Он больше не держит мои руки, они висят мертвыми плетьми вдоль тела, но я позволяю ему себя целовать и не хочу, чтобы это заканчивалось. Пусть этот момент длится вечно. Пусть он не говорит ничего. Все закончится, если он скажет хоть слово.

— Почему ты так поступила со мной, Надя? — тихо произносит он упираясь лбом в мой лоб. — Почему ты меня не дождалась? — так же тихо, с надрывом.

Резко отталкиваю его от себя. Он словно не ожидая этого, отшатывается назад. Юркаю в комнату, не позволяя ему перехватить себя. Давид появляется в дверном проеме, но свет в комнате не включает. Молча движется на меня. Нащупываю ладонью ночник стоящий на столе. Подхватываю его.

— Не подходи ко мне! Никогда больше не смей ко мне подходить! — швыряю в него лампу, прежде чем он делает первый шаг. — Ты еще смеешь задавать мне такие вопросы?! — кричу. Наконец, ко мне вернулся голос. — Это ты бросил меня!! — хватаю тонкую вазу и кидаю ее вслед за разбившимся ночником, она с таким же грохотом приземляется на пол. — Ты бросил меня! Ты!! — дальше я уже не разбираюсь, что швыряю в него. С полок с грохотом летят книги, старый радиотелефон, кружка, небольшой керамический горшок, в котором давно погиб цветок.

Давид стоит на месте, даже не пытаюсь уворачиваться и останавливать меня. Я буквально крушу комнату, не переставая рыдать.

— Мой мир рухнул!! Ты разбил его в дребезги! Это не ты, а я должна спрашивать, почему ты оставил меня! Почему ты оставил меня одну, Давид!? Я скажу тебе почему! Можешь не отвечать. Потому что ты… трус! — моги губы дрожат, но я продолжаю смотреть в его глаза, шаг за шагом приближаясь к нему. — Трус, побоявшийся ответственности, — тычу пальцем в его грудь. — Но мой сын, трусом не вырастет, — отрицательно кручу головой. — Потому что он мой сын. Только мой! Понял?!

Глаза Давида медленно моргают, снова глядят в одну точку мимо меня.

— Ну, тебе есть еще, что мне сказать? — сглатываю горечь, подступившую к горлу.

— Нет, — отрешенно произносит он.

— Вот и славно, Давид. Вот и славно. Будь добр, исчезни теперь, так же, как и появился, — моя душа рвется в клочья, внутри все противится и восстает, но я продолжаю говорить. — Отвези меня обратно и больше не появляйся. Марк считает отцом другого человека, пусть так и будет.

— Ты счастлива с ним? — Давид снова избегает зрительного контакта.

Я уже поняла, что он считает Мишу моим мужем. Все логично, он видел нас вместе. Перед тем, как привезти меня сюда, поинтересовался под присмотром ли дети. Дети, а не ребенок. Я не хочу рвать себе душу. Устала жить на пороховой бочке. Я не смогу его простить. Сейчас я осознаю это, как никогда.

— Да, вполне…

Наши взгляды сталкиваются. Сверлим глазами друг друга напряженно.

— Ты знаешь, где сейчас твой муж? — отворачивается, смотрит в сторону.

— Ты, наверное, знаешь. Просвети…

— Ты действительно хочешь знать это?

— Почему нет, — пытаюсь выдавить ухмылку на лице.

— Он с девушкой в гостинице на Муромской.

— Следил за ним? — окидываю его взглядом.

Он продолжает смотреть в стену.

— Нет… Увидел случайно.

Наконец, беру себя в руки, растягиваю губы в ироничной ухмылке.

— Погуливает, — киваю, соглашаясь. — Я, как видишь, тоже не далеко от него ушла, — вытираю губы рукавом кофты.

Давид меняется в лице. Смотрит на меня не моргая.

— Зато он отец хороший… Не надо меня отвозить. Сама дойду, — обхожу его, направляясь к двери.

Мой мир снова рухнул и ему больше никогда не восстать из руин. Я больше не знаю, чего в моем сердце больше, любви или ненависти к нему…