Глава 7

Я самовольно вошел в чужой двор и даже не озадачил себя мыслью, чем объясню свое поведение. Нужно было до конца отыграть эту странную сцену. Что-то мне подсказывает, что мать Нади появилась на пороге не случайно.

Мужик буравит меня темным, колючим взглядом, от которого хочется поежиться. Он вопросительно вскидывает одну бровь, будто торопит меня взглядом.

Пи…ц, что сказать то? Мне сейчас очково не потому, что он смотрит на меня так грозно, а потому, что слишком ярко мне вспоминаются ее слова: «Ты просто не знаешь моего отца. Он человек очень строгих религиозных взглядов.»

И без этих слов было понятно, что Надя необычная девушка. Один внешний вид ее чего стоил. Флер ее загадочности не рассеялся даже тогда, когда она стала прибегать ко мне в джинсах и вполне повседневной одежде. Эти юбки в пол и наглухо застегнутые блузки, до сих пор не разделимы с ее образом. Она никогда не забирала цветы, хоть и радовалась им безумно. Не принимала подарки, взяла лишь тоненький серебряный браслет с изящной буковкой «Н». Он всегда украшал ее запястье при наших встречах. Она мало, что рассказывала о своей семье, зато с интересом слушала меня. В последнее время наше общение и вовсе стало больше тактильным, нежели вербальным. Я не мог надышаться этой девушкой и душу готов был продать за один ее чувственный взгляд и нежное прикосновение.

— Меня зовут Давид, — наконец, решаю представиться я.

— Александр Петрович, — не сводя взгляда с моего лица, он медленно протягивает мне руку и меня слегка отпускает.

Обычный мужик. Не то, чтобы я ждал, что он представится каким-нибудь преподобным отцом или батюшкой, но странное ощущение не покидало меня до тех пор, пока он не протянул мне руку. Имя, отчество… и даже светское рукопожатие. Уже легче.

— Конечно мне следовало, немного раньше познакомиться с вами, но так уж вышло… — развожу руками, внимательно всматриваясь в его глаза.

— Не уехал еще парень? — на крыльцо выходит женщина с пакетом в руках. Смотрит на нас. — Я собрала кое-что Тане. Передадите?

— Света, он не от Татьяны, — сухо произносит мужик, не глядя на жену.

Женщина оставляет пакет на крыльце и спускается к нам.

— Давид, — представляюсь ей я, пытаюсь улыбнуться. Но челюсть сводит, и улыбка выходит какой-то нервной. Наверное, знакомиться с родителями девушки принято как-то иначе. Я еще ни разу не доходил до той фазы отношений, в которой принято так сближаться. Все происходящее здесь мне кажется диким абсурдом, и я не нахожу ничего другого, как сказать: — Я люблю вашу дочь. Мы встречаемся и мне хотелось бы делать это открыто.

Ой, дурак… Нужно было попросить разрешения ухаживать за ней, а я сразу в лоб всю правду матку. Взгляд женщины начинает бегать, лицо мужика напротив, превращается в неподвижную восковую маску.

— Как давно? — произносит он хриплым голосом.

— Саш, — женщина дергает его за рукав. — Пригласи парня в дом. Не хорошо так на улице стоять, — кивает в сторону рабочих покидающих двор и косящихся на нас.

— Пойдем, — взглядом указывает на вход в дом и проходит мимо овчарки. Она больше не скалится, мирно лежит уложив грустную морду на лапы. — Света, Муху почему не покормили до сих пор?

— Вера сейчас вынесет ей, — оправдывающимся голосом блеет женщина беспокойно на меня поглядывая.

Мы поднимаемся по ступенькам на невысокое крыльцо. Ступени поскрипывают под ногами. Из приоткрытой двери дома льется тихая музыка. Мой слух угадывает «Маленькую прелюдию» Баха, звучит достаточно коряво, но узнаваемо. Взгляд сразу впивается в метровое деревянное распятие, виднеющееся сквозь отворенные двустворчатые двери. В доме пахнет приготовленной едой. Чисто выбеленные стены режут глаз белизной. Пол под ногами застелен несколькими самоткаными половиками, между которыми виднеются невыкрашенные, но натертые до глянца деревянные доски.

Разуваюсь, на автомате исследую взглядом пространство вокруг себя. Ищу глазами Надю. Почему она не выходит? Музыка стихает буквально на секунду, и начинает литься вновь, та же самая композиция только играют ее более умелые пальцы.

— Вера! Надя! Накрывайте на стол, — кричит женщина и музыка затихает. Из комнаты с распятием показывается девочка лет двенадцати, за ней следует Вера. А Нади нет…

— У нас сегодня гость, — мужской голос режет слух.

Из-за других дверей высовывается вихрастая голова мальчишки лет семи, над его головой возвышается любопытное лицо мальчика постарше.

Чувство неловкости просто зашкаливает. Я был совершенно не готов к знакомству с семьей. Действовал на эмоциях. Мне нужно было убедиться, что с ней все в порядке. Вот теперь, не знаю, как себя вести в совершенно непривычной для меня обстановке.

— Надежда! — громко зовет мужик, снимая рабочую куртку, кладет ее на деревянную скамью. — Надя! — В глубине дома слышится грохот. Вера тут же срывается с места и уходит на звук. — Ну… живее, живее, — мужик подгоняет третью сестру на кухню, в которой уже слышится звон посуды.

Я вроде бы не называл имени, но по интонации и так ясно, что отец Нади уверен, что встречаюсь я не с Верой.

Наконец, она появляется в дверном проеме, смотрит на меня глазами в пол-лица, шепчет губами: Привет.

— Привет, — тихо произношу я, невольно улыбнувшись. Взглядом цепляю угрюмое выражение лица ее отца.

— Степан, покажи гостю, где у нас можно помыть руки, — отец Нади обращается к мальчику.

Тот несмело отделяется от стены и открывает еще одну дверь, оборачивается на меня.

— Пойдемте со мной.

Следую за ним, оглядываясь на Надю, спина которой скрывается за дверьми, по всей вероятности кухни. На ней снова длинная юбка и строгая блузка. Вера выглядит точно так же, только на ней в отличии от Нади подобный наряд смотрится как-то убого. Девочка подросток, была одета во что-то светлое длиной немного ниже коленей, мальчик, идущий передо мной облачен в серую льняную рубаху и такого же цвета брюки. В целом его одеяние походит на пижаму.

Мы проходим по узкому коридору. Снаружи дом кажется меньше чем есть на самом деле. Он толкает еще одну дверь, мы попадаем в вполне современную ванную комнату. Я ожидал совсем другого.

— Ты из мирских? — мальчик рассматривает меня с любопытством.

— С чего ты взял? — спрашиваю я не до конца понимая его вопрос.

— У нас не носят такую одежду, — кивает на мои джинсы, — и украшения тоже не носят, — взглядом указывает на мое оголившееся запястье. Я поддернул рукава свитера, чтобы помыть руки.

— А, что не так с моей одеждой? — откручиваю вентиль крана, ледяная вода сильным напором бьет в раковину.

— Одежда должна быть строгой, скромной и не привлекать внимания, — отвечает он подавая мне белое махровое полотенце.

Бросаю взгляд на свои ноги пытаясь понять, чем могут привлечь внимание обычные синие джинсы. Мальчишка вешает полотенце на крючок и выводит меня обратно в коридор. Ни сказав больше не слова оставляет меня в прихожей скрываясь за дверьми комнаты, из которой он выглянул, когда мы зашли в дом.

— Давид, проходи, не стой там, — женщина жестом приглашает меня на кухню. — Вы встречались днем, — шепотом произносит она, когда я прохожу мимо нее, попадая в большое светлое помещение с длинными деревянным столом по центру.

Во главе стола стоит довольно массивный стул, по длине расположены две длинные лавки. Все вокруг словно из позапрошлого века. Самодельная деревянная мебель хоть и выглядит добротно, не имеет ничего общего с современной. Надя суетится около газовой плиты, не оборачивается.

— Присаживайся, — женщина доброжелательно приглашает меня за стол. Следуя примеру моего провожатого, перешагиваю через лавку и присаживаюсь за стол, рядом усаживается еще один мальчик помладше. Девочка, садится на противоположную лавку. В кухню проходит отец. Он переоделся, его внешний вид сейчас мало отличим от внешнего вида мальчиков. На седых волосах блестят капельки воды, он оглаживает колючий подбородок рукой.

— Надя, пойди покорми младших в комнате, — произносит он, наблюдая за тем как мать вместе с Верой расставляют тарелки с супом по столу.

— Я покормила их, — тихо произносит Вера. — Спят уже.

Надя разворачивается и опирается спиной на столешницу грубого кухонного гарнитура. Смотрит в пол, глаз не поднимает.

Я совершенно не узнаю ее. Внутри что-то трескается и рвется. Ну же, посмотри на меня! Воздух в комнате густой и влажный. Запах мясной похлебки не вызывает никакого аппетита, напротив я ощущаю странный привкус отвращения. Такое ощущение, что я нахожусь в какой-то иной реальности. Все кругом какое-то ненастоящее, обстановка словно из плохой компьютерной игры. И люди какие-то странные. Возможно, они именно сейчас такие, и в повседневной жизни привыкли вести себя иначе. А я свалился им, как снег на голову, и внес в их привычную налаженную жизнь ощущение беспокойства что ли. Да, именно беспокойства… В воздухе так и витает дух тревоги.

Надя продолжает стоять не двигаясь с места. Я жду, когда она сядет за стол, но на столе не появляется тарелки для нее.

— Надя сегодня постится, — произносит отец, глядя на меня и поднимается с места. Вся семья следует его примеру и только я, как пришибленный остаюсь сидеть на месте. — Отец наш небесный… — голос отца семейства разносится по помещению. Вся семья включая Надю, стоят склонив головы и прикрыв глаза, в моих висках шарашит пульс, я не слышу больше ни единого слова, лишь наблюдаю за шевелением его губ. Все они опускаются на место под тихое «Аминь» и принимаются за еду.

Похоже я что-то пропустил в этой жизни. Я знаю, что некоторые люди произносят молитвы перед едой, но сам лично присутствовал во время подобного впервые.

— Ты верующий? — обращается ко мне отец, опуская ложку в тарелку.

Перебрасываю взгляд с Нади на него. Этот вопрос обескураживает. Я никогда не задавался вопросом существования Бога. Я родился и воспитывался в семье, где не говорили о нем. Не читали библию и не рассуждали на темы, связанные с религией. Сказать «да»? Он начнет углубленно интересоваться моими познаниями этой темы. Сказать «нет», значит полностью перечеркнуть возможность навести мосты с человеком, семья которого молится даже перед едой. Хотя сейчас я уже сомневаюсь, стоит ли их наводить в принципе. Надя продолжает стоять на том же самом месте как наказанная и не решается поднять глаз. Куда я попал?

— Ешь, — произносит мужик, продолжая пялиться на меня.

Пацанята, сидящие рядом шустро стучат ложками по тарелкам. Я в армии не был, но почему-то мне кажется, что они выглядят сейчас как солдаты, которым нужно успеть на построение.

— Я, пожалуй, тоже попощусь сегодня, — осторожно отодвигаю от себя тарелку.

Женщина вскидывает на меня обеспокоенный взгляд. Мужик отодвигает опустошенную тарелку от себя. Складывает кисти рук в замок и укладывает их на стол.

— Ты не ответил на мой вопрос.

Я внимательно смотрю на Надю. По спине пробегает дрожь. Не могу понять. Она плачет что ли?

Отрицательно качаю головой, избрав такой вариант ответа. Мужик вздыхает выдерживая многозначительную паузу, словно пытается подобрать слова.

— Вот представь, Давид… У тебя семья. Дети. Несколько детей. Ты воспитываешь их в чистоте и праведности, заботишься о спасении их души. К тебе в дом приходит посторонний мужчина и говорит то, что сказал мне ты во дворе. Какова будет твоя реакция?

— Я не сказал вам ничего дурного. Не понимаю вашего вопроса.

Все присутствующие продолжают сидеть за столом. Не понимаю, к чему обсуждать все это перед маленькими детьми. Чтобы с детства запомнили и самим не повадно было?

— Вера, отнеси детям чай в их комнату, — обращается он к дочке.

Пацанята и девочка шустро вскакивают с места и выходят из-за стола. Вера принимается разливать чай по чашкам.

— Я не могу позволить своей дочери вступить в отношения с мирянином.

— Саш, — женщина осторожно прикасается к руке мужа. — Помолчи, Света, — она тут же сникает и опускает взгляд.

— А с кем вы позволите ей отношения? Сами найдете ей жениха из святых?

Взгляд мужчины вспыхивает, но лицо продолжает быть невозмутимым.

— Ты очень далек от Бога, Давид, — качает головой он. — Ничего не выйдет.

— Надь! — обращаюсь к ней, решив подняться из-за стола. Она вскидывает на меня взгляд. — Выйди на минуту, — киваю на выход. — Одну минуту нам поговорить наедине можно?

— Надя и здесь может сказать тебе все, что думает.

Звездец… Что я натворил? Почему я не воспринял ее слов всерьез. Мне хочется взять ее за руку и увести отсюда. Просто забрать с собой и больше не возвращаться в этот дом.

— Давид, я уже говорила тебе, что между нами ничего не может быть, — тихо произносит она.

Ахереваю от абсурдности ее слов, но стараюсь сдержать эмоции. Она специально говорит это. Не было ничего такого и быть не могло.

— Я ошиблась и очень сильно сожалею сейчас, что согласилась на свидание с тобой.

Отец кивает после каждого сказанного ею слова.

— Не преследуй меня пожалуйста больше, — твердо произносит она глядя мне в глаза стеклянным взглядом.

— А теперь все тоже самое, но без свидетелей, — направляюсь к ней, но отец возникает передо мной, преграждая мне путь.

Во мне кипит коктейль из недоумения и ярости. Этот дебильный день не мог закончится иначе. Руки так и чешутся оттолкнуть его прочь, но я еще не дошел до того, чтобы поднимать руку на стариков.

— Выйди во двор! — произношу повышая голос.

— Уходи, — шепчет она и отрицательно качает головой.

— Дайте нам минуту, — спокойно обращаюсь к ее отцу. — Одну минуту. Мне очень нужно сказать ей кое-что.

— Вам не о чем разговаривать. Надя тебе все уже сказала.

— Да, что вы за люди такие!? — в конце концов отпихиваю мужика со своего пути. Хватаю ее за руку. Надя упирается. Смотрит на меня испуганными глазами. Чувствую, как мне заламывают руку и отпускаю ее запястье. Женщина верещит на всю комнату:

— Саша, отпусти его! Саша, хватит!

Меня выталкивают из комнаты и фактически спускают со ступенек на улице.

— Чтобы больше я тебя здесь не видел! — тычет в меня узловатым пальцем мужик.

— Подобное отношение к людям — это часть вашей веры? — выкрикиваю на эмоциях.

— Ты пришел в мой дом и вздумал качать свои права. На какое еще отношение ты мог рассчитывать?

— Вы наказываете ее? Что за пост? С чего вдруг ей понадобилось поститься?

— Это ее решение. Она взрослый человек, и сама определяет, когда пришло время очистить душу.

— Я ее заберу! — выплевываю ему в лицо и делаю попытку подняться на крыльцо.

Он преграждает мне путь оперевшись спиной на двери.

— Тебе нужно научиться смирению, парень.

С трудом борюсь с желанием не закатить глаза.

— Твои эмоции бегут впереди тебя. Ты эмоционально незрелый человек.

Хочется сказать, что он эмоциональна не здоровый, но я давлю в себе и это желание.

— Ты слишком далек от нашей жизни и вряд ли когда-нибудь ее поймешь.

— Куда уж мне понять! — произношу с пренебрежением.

— Я и говорю, не понять тебе, что зерно, а что плевел. Молод и зелен еще.

Да, что он несет?

— Но ты мог бы попытаться разобраться в себе и постигнуть истину. Любой человек сможет, если захочет.

— Как? — спрашиваю его, усмехаясь про себя.

— Изучай святое писание. Живи по заповедям. Кайся в грехах своих.

— Если я буду все это делать, — делаю взмах ладонью, — то смогу видеться с Надей?

— Нет, — коротко отрезает он.

— А для чего тогда мне это?

Он смотрит на меня как на идиота.

— Для спасения своей души, — произносит он и отталкивается от двери. — Идем, я провожу тебя мимо собаки.

В голове одни маты. Я оглядываюсь на дом с горящими окнами, которые уже успели зашторить, пытаюсь угадать за ними ее силуэт.

— Давид, я прекрасно тебя понимаю, — произносит он неожиданно, поравнявшись с калиткой. — Понимаю, какие эмоции сейчас в тебе кипят. Тебе следует остыть и подумать. А так ли тебе нужна моя дочь на самом деле? Может это минутное увлечение, чем-то, а вернее кем-то непривычным, необычным для тебя. Для мирян отношения между мужчиной и женщиной не являются чем-то незыблемым и священным. Вы встречаетесь, разбегаетесь, заводите новые отношения, живете вне брака. Если женитесь, то легко разводитесь, изменяете друг другу и не видите в этом ничего предосудительного. У нас так нельзя. Мы живем по другим правилам, — качает головой он.

— Забиваете камнями блудниц и блудников?

Он усмехается продолжая качать головой.

— Физическое насилие — это тяжкий грех. Оступившийся человек сам должен прийти к осознанию своего проступка. Ничто не накажет его больше чем его собственная совесть.

— Я же сказал вам, что люблю ее. Я готов жениться на ней хоть завтра. Отпустите ее со мной.

— Ты считаешь, я растил Надю девятнадцать лет, для того чтобы отдать тебе, потому что ты сказал «люблю»?

— Она тоже любит меня.

— Возможно, но это мало, что значит. Слава Богу она понимает, что ваши отношения обречены и приведут ее лишь к погибели.

Мой мозг взорвется сейчас. Я не знаю, как разговаривать с этим человеком. Нам вряд ли суждено договориться когда-то.

— Подумай, что будет с Надей, если ты вдруг разлюбишь ее. Охладеешь, остынешь, потеряешь интерес. Она останется совершенно одна. Не порть жизнь моему ребенку, Давид, — похлопав меня по лечу произнес он. — Вы слишком разные, — сказал мне вслед, и затворил калитку за моей спиной.

Что это было? Я снова стою за забором двора, в который пытался попасть менее часа назад. В моей башке винегрет, в глазах ее печальное лицо. Ее накажут как-то? Пожалуй, это главный вопрос, который интересует меня сейчас, но тем не менее я подхожу к машине и дергаю ручку. Сажусь за руль и падаю лицом на него.

Если бы она пошла со мной сейчас, а он не препятствовал этому, мы были бы уже на полпути к дому. Я задумывался о браке, но не представлял себя в роли мужа в ближайшее время. Я не ставил никаких временных рамок и, в принципе, был готов хоть сейчас забрать ее с собой, а завтра подать заявление в ЗАГС. Теперь сделать это будет не просто. Не нужно было пороть горячку и заявляться к ним в дом, вот так в открытую.

Краем глаза цепляюсь за белоснежный лист бумаги, сложенный пополам. Листок валяется на полу, поднимаю взгляд на слегка приспущенное окно. Надя знает о моей привычке оставлять окна слегка приоткрытыми. Протягиваю руку к листку.

«Прости за все, что я сказала. Я тебя люблю» — написано крупным размашистым почерком.

Как теперь уезжать?