Глава 8

— Ты все правильно сделала, дочка, — отец кладет свою сухую ладонь на мое плечо, слегка сжимает его.

Мои ноги словно налиты свинцом, тяжелые и неподъемные. А руки наоборот словно безжизненные ивовые ветви, вроде бы легкие и тонкие, но пошевелить ими, я не в состоянии. О том, что я живая, мне напоминает только легкая саднящая боль в правой ступне. Когда бежала к машине Давида босиком, порезалась об острую стерню от срубленного кустарника около забора.

— Надя, как долго, продолжалось ваше общение? — отец смотрит на меня очень внимательно. Мне страшно поднять глаза, вдруг он увидит в них правду.

— Он несколько раз провожал меня вечером после учёбы, — еле шевелю онемевшими губами.

Говорю то, что велела сказать мне мама. Я до сих пор пребываю в шоке от ее откровенности и вот уже несколько часов не могу прийти в себя. Теперь я не знаю, как сохранить это все в тайне от Веры. Пусть мама и не сказала мне прямо, она не могла ни понимать, что я догадаюсь.

В нашей семье все без исключения светло-русые и сероглазые. Лишь у меня и у отца глаза отличаются зеленоватым оттенком. А у Веры глаза темно-карие. И волосы… Волосы у Веры темные, а еще они вьются. Помню в детстве мы задавались вопросом нашей непохожести. А мама всегда говорила, что Вера пошла в ее прабабушку, которую, разумеется, никто никогда не видел.

— Надя, ты понимаешь, что доверять незнакомому человеку, чревато последствиями? Я уверен в том, что его внимание тебе польстило, иначе ни о каких нескольких встречах не шло бы и речи. Он нравится тебе, — утвердительно произнес отец.

Вскинув на него взгляд, затаила дыхание. Я не буду ничего говорить, он все поймет по моим глазам.

— Как далеко зашли ваши отношения? — продолжил он серьезным, спокойным тоном.

— Он просто провожал меня. Мы просто разговаривали.

— Я должен знать правду.

— Отец…

— Дочка, я совершил большую ошибку позволив тебе влиться в мирское общество. Ты слишком легко искушаешься лукавым. Ты родилась такой, я должен был предвидеть подобное.

— Папа! — перехватываю его руку, сжимаю двумя ладонями. — Позволь мне доучиться! Остался всего год!

Отец смотрит на меня отрешенно, размышляет.

— Зачем? — произносит на выдохе.

— Пожалуйста… — шепчу я, с трудом проглатывая ком застрявший в горле.

— Ты уже достаточно обучена, чтобы учить детей грамоте. Женщинам не обязательно быть образованными. Женщины должны хранить семейный очаг и воспитывать детей. Заработать на жизнь забота мужчины.

— Прошу… А как же Вера? Разве ты отпустишь ее доучиваться одну?

— Вера тоже попала под дурное влияние. Она покрывала тебя…

— Пожалуйста, не поступай так, — крупные горячие слезы катятся по щекам.

Если у меня не будет образования. Шансов стать самостоятельной у меня практически нет. У меня нет ничего, ни денег, ни друзей, ни союзника. Я пропаду в этом мире, если останусь совсем одна. У меня есть только любовь к Давиду, а еще сомнения, сомнения, сомнения… И если до маминого рассказа, я готова была пойти за ним, только бы он позвал за собой. То теперь я ни в чем не уверена. Что если его семья не примет меня? Что если он так же, как и я, сомневается?

— Я подумаю над этим, — произносит он и высвобождает свою руку из плена моих ладоней.

Протягивает ее к книжной полке, вытаскивает библию за корешок. Моя библия сильно отличается от Вериной, в ней нет ни закладок, ни пометок, и вообще она выглядит так будто я вовсе не открываю ее. Он сосредоточенно листает страницы. Они шелестят под его пальцами. Этот тихий шелест невозможно раздражает, заставляет сконцентрироваться и остолбенеть, чтобы не выдать своего нервного состояния. Отец кладет книгу на стол и тычет в текст узловатым пальцем, проводит им вдоль страницы. Слежу за движением его руки, но букв не вижу. Голова раскалывается на части, мелкие буквы сливаются в сплошные тонкие линии.

— Почитай и подумай над тем, что здесь написано, — он смотрит на меня скосив взгляд. Смотрит очень внимательно.

— Хорошо, — киваю я и дрожащими пальцами подтягиваю книгу ближе к себе.

— Подумай хорошо, Надя. Я очень надеюсь на то, что ты сделаешь правильные выводы.

Под скрип половиц провожаю отцовскую спину взглядом. Дверь затворяется, перевожу взгляд в книгу. Текст плывет и не читается, чувствую слабость во всем теле, головокружение. Перехватываюсь ладонями за стол, голова, резко ставшая жутко тяжелой клонится вперед…

— Надя! Надя! — слышу тихий испуганный голос Веры и легкую прижигающую боль, опаляющую щеки. С трудом размыкаю тяжелые веки. — Надя! Слава Богу! Я уже собиралась звать на помощь! — испуганно тараторит она, поддерживая мою голову. — Ты не сильно ударилась? — проводит ладонью по волосам, ощупывает пальцами мой затылок. — Ты так давно не теряла сознание. Неужели опять началось? — Вера смотрит на меня испугано. — Не молчи! — треплет меня за плечо. — Скажи, что-нибудь!

Молча рассматриваю ее лицо. И родинки… Ни у кого, кроме Веры в нашей семье нет родинок на лице. У меня их нет в принципе. Несколько еле заметных веснушек на носу и то настолько бледных, что заметить их можно только с очень близкого расстояния. Давид заметил. Ему нравятся мои веснушки.

— Я позову маму! — спохватывается Вера и собирается подняться с пола.

— Не надо, — опираюсь на ладонь и пытаюсь подняться. Теперь тело ватное, я фактически его не чувствую.

— Неужели опять начинается? — причитает Вера.

— Ничего не начинается. Я просто перенервничала и ничего не ела сегодня, — поднимаюсь на ноги. Меня слегка пошатывает.

— Я все равно маме скажу.

— Нет! Не вздумай ничего говорить! — ловлю ее за ладонь, в глаза бросается яркий контраст между моей белой рукой и ее смуглой.

Она смотрит на меня вопросительно, словно догадывается, о чем я думаю.

— Тебе снова плохо? — шепчет она, подхватывая меня под локоть.

— Нет, все нормально. Не обращай внимания, — ухожу на кровать. Сажусь на нее, подтянув колени к груди, опираюсь спиной на прохладную стену. — Не говори никому.

— Хорошо, — шепчет Вера и садится напротив меня на свою постель.

Обмороки, о которых вспомнила сестра давно закончились. Я не знаю, как назвать сейчас свои проделки пяти-шести летней давности. Может детской шалостью, может хитростью, но я не балуюсь ничем подобным последние годы. Странно, что она вообще об этом вспомнила. Лет в тринадцать, как раз в период прихода первых женских дней, я нашла способ, как избавить себя от работы по двору и по дому на некоторое время. Мои жалобы на плохое самочувствие не сильно трогали маму, она утверждала, что ничего страшного в этом нет, нужно всего лишь потерпеть пару дней. И я стала терять сознание. Это оказалось так просто и действенно, что на некоторое время я даже вошла во вкус. Ровно до тех пор, пока мама не вознамерилась показать меня врачу. Я хорошо помню скандал, который произошел тогда в доме. Обычно мама не перечит отцу. Но в тот раз, она даже повысила голос. В нашей семье не принято посещать больницу без острой необходимости. Даже всех детей, за исключением последних близнецов, мама родила дома при помощи платной акушерки, которая и заставила отца вызвать скорую в последние роды.

Обследовали меня не долго. Помню, что мы ездили в город раза четыре. Сдавали какие-то анализы, а еще мне проверяли голову специальным прибором и делали УЗИ. Мне прописали, какие-то лекарства, которые я не пила. Я закапывала таблетки в цветнике, потом начала смывать в унитаз. Я была ребенком, но мне каким-то чудом удалось сохранить свою ложь в тайне. Не помню, чтобы меня мучили угрызения совести. Для правдоподобности я даже изобразила пару раз слабость и головокружение во время месячных, чтобы никто не догадался, о том, что я лгала.

Вера смотрит на меня сочувствующим взглядом. Молчит. И я молчу. Тишина угнетает. Тусклое освещение комнаты, давит на глаза. Прикрываю веки.

— Надюш, — сестра оказывается рядом со мной. — Мне нужно тебе, кое-что сказать, — она медлит, — на сомом деле я собиралась сказать отцу, но…, - снова молчит. — Но решила, что вам все-таки нужно поговорить.

— О чем ты? — произношу шепотом.

— Вот, — в мою раскрытую ладонь безжизненно лежащую на покрывале ложится что-то тяжелое и теплое.

Резко раскрываю глаза. Телефон. Сжимаю его в руке. Это телефон Давида.

— Как? Откуда? — смотрю на сестру изумленно, сердце грохочет в груди.

— Я забыла покормить Муху до ужина. Мама велела вынести ей еду после. Он перекинул его через забор в кусты смородины. Сказал, что если я не передам тебе телефон. Он снова войдет в дом. Сказал, что позвонит тебе как-только вернется домой.

— Спасибо, — шепчу, готовая вот-вот разрыдаться. Собираюсь обнять сестру, но она отстраняется.

— Я ему не доверяю, — говорит она хмуро.

— Почему?

— Потому, что ты тоже ему не доверяешь.

— С чего ты взяла?

— Сомнение написано в твоих глазах. Ты боишься остаться одна.

— Он меня не бросит.

— Почему не пошла тогда с ним? — глаза Веры еще более взрослые и серьезные чем обычно.

— А ты бы пошла на моем месте?

— Нет.

— Почему?

Скрип двери и тихий голос мамы, заставляет дернуться и сунуть телефон под матрас. Хоть бы он догадался поставить его на беззвучный.