Глава 9

Дорога до дачи занимает не больше двадцати минут, переворачиваю верх дном свою комнату. Где-то должен быть второй телефон, я покупал его для работы, но не пользуюсь им уже несколько месяцев. Лишь бы сим-карту не заблокировали. Если Вера не передаст ей трубку, утром я все равно войду в дом и похер на этого психа. Меня остановило только наличие маленьких детей в их семье. Не хотелось бы пугать малых.

Телефона нигде нет. Остановившись на мгновение, пытаюсь выстроить череду событий, связанных с ним.

В квартире. Точно! В квартире, в кармане зимней куртки. Если он не там, то тогда больше негде его искать.

Дернув ключи с подоконника, возвращаюсь в машину. Я не был дома около двух месяцев. Дед мне даже звонить перестал. О себе напоминает лишь бабушка. Звонит, как ни в чем не бывало и даже не ворчит на мою безалаберность.

Еще час уходит на дорогу до дома деда и бабушки. В окнах третьего этажа горит свет. Не спят. Они всегда засиживаются допоздна. Звоню в звонок. Своими ключами принципиально не пользуюсь. Дверь, открывает бабушка и сразу расплывается в счастливой улыбке.

— Давид, дорогой! — с порога бросается мне на шею. — Ну, что ж ты не предупредил, что приедешь? — обхватывает мое лицо тонкими пальцами. — Георгий! — кричит она, пока я разуваюсь. — Жора! Дава приехал!

— Явился, — из кухни выглядывает хмурый дед.

— Ну прекрати! Не надо, — одергивает его бабушка.

Я молча открываю дверцу гардероба.

Куртки нет. Иду в свою комнату, распахиваю створки шкафа. Пусто.

— Где моя одежда? — выглядываю в прихожую.

Бабушка мнется в проеме кухни, перебирает кольца на пальцах.

— Здесь твоего ничего нет! — выплевывает дед и скрывается за дверью своего кабинета.

Кабинетом он зовет бывшую кладовую. Он у нас птица важная, ему без кабинета нельзя. Чем старше он становится, тем больше крепчает его маразм.

— Жора, хватит! Вы в могилу меня сведете! — выкрикивает бабушка распахивая дверь кладовки.

На всякий случай, заглядываю в ящики стола, шарю на полках. Утром куплю и телефон, и сим-карту. Осталось дождаться утра. Не слушая их перепалки иду к двери.

— Ты куда? — бросается вслед за мной бабушка. Хватает меня за руку. — Давид, прекрати! Ну сколько можно? Вы меня с ума сведете! — плачет бабушка и мое сердце ёкает.

Оборачиваюсь. Обнимаю ее.

— Бабуль, прекрати, — глажу ее сухую морщинистую щеку.

— Что прекратить!? Ты бессовестный! — шлепает ладонью по моей груди. Плачет. — Один баран твердолобый и второй не лучше! Мне может жить осталось всего ничего, а я свои последние дни в тревоге и переживаниях проживаю.

— Ну, что ты такое говоришь? Прекрати, — глажу ее по спине.

— Зоя, прекрати этот спектакль! — до слуха доносится голос деда.

Бабушка на самом деле перегибает. Я прекрасно помню, как она его поддерживала, параллельно подсовывая мне внучку своей приятельницы, чудную девочку Сонечку. Ее поведение, конечно слегка переменилось за последние месяцы, но не настолько, чтобы я принимал на веру сто процентов ее истерики. Манипуляторша.

Бабушка рыдает крепко вцепившись пальцами в ворот моей ветровки. Дед бухтит у себя, на глаза не высовывается. Прижимаю ладонь к ее спине, слегка похлопываю. Это ведь не может длиться вечно? Когда-то же она должна успокоиться?

— Ну! Довольно!! — дед наконец покидает свой закуток.

Мне бы передать рыдающую бабушку ему, но сделать это не просто. Взглядом пытаюсь сказать: «Ну же, забери ее в конце концов!» Но он делает вид, что не понимает моего зрительного посыла.

— Зоя, хватит. Пойди лучше на стол, что-нибудь сообрази, — произносит так, словно делает мне великое одолжение.

Всхлипывая, бабушка отрывает голову от моей груди. Пальцы по-прежнему крепко держат полы ветровки.

— Пойдем, покормлю тебя, — шепчет она. — Не убегай так сразу.

Дед театрально вздыхает и качает головой.

— На кухню иди, — с повелительным тоном произносит он.

Меньше всего мне хочется сейчас выяснять отношения. Бабушка постарела и осунулась. Она действительно переживает.

Пытаюсь стянуть куртку, демонстрируя, что намерен остаться. Бабуля отпускает скомканную в кулаках ткань. Она сразу уходит на кухню, моментально возвращая своей щуплой, сухой фигуре привычную осанку. Голос звучит бодрее, словно и не она, только что рыдала, как на похоронах.

— У нас сегодня мясо по-французски, сейчас разогрею.

— Я не голоден, — иду следом за ней, присаживаюсь за стол. — Посижу немного и поеду, — сложив пальцы в замок, кладу руки на стол.

— Руки, Дава! — она шлепает меня по плечу полотенцем. — Помой руки.

— Я же сказал, что не буду есть. Посижу пять минут и поеду.

— Ну как же так? Я ведь как чувствовала, приготовила больше чем обычно.

Дед входит на кухню, прихрамывая на левую ногу.

— Не уговаривай. Не маленький, — садится напротив меня.

Молчит. И я молчу.

— Ну, — произносит раздраженно. — Тебе по-прежнему нечего сказать?

— Видимо так.

— Вот, что, — изрекает он, почесав подбородок. — Ты еще можешь восстановиться. Не смотря на тот позор, в который ты меня окунул… Я все-таки не последний человек в университете. Если восстановишься до конца семестра, можешь считать, что ничего не было. Доучишься как все, сессию тебе закроют. Пятый курс только не завали, я тебя умоляю. Получишь диплом, еще об аспирантуре поговорим. Главное веди себя прилично, все постепенно забудется.

— Так просто? — откидываюсь на спинку стула. — Мягко стелите, Георгий Валентинович.

— Условия остались прежними. Я очень надеюсь, что ты остыл и переосмыслил все случившиеся.

— Нет, — произношу коротко и поднимаюсь из-за стола.

Глаза деда наливаются кровью, губы поджимаются, подбородок начинает дрожать.

— Не будешь извиняться?

— Нет.

— Так и собираешься оставаться физруком?

— Я инструктор, — поправляю его, оборачиваясь у двери.

Бабушка смотрит на меня застывшим взглядом.

— Инструктор! Он инструктор, Зоя! Внук профессора Штельмана инструктор, — начинает зло посмеиваться он.

— Пока, ба, — коротко обнимаю сникшие плечи бабушки. — Я позвоню, — целую ее в висок и ухожу.