Глава 10

— Спи, Надя! Хватит крутиться! — с несвойственным для себя раздражением в голосе произносит Вера.

Наверное, это самая длинная ночь в моей жизни. Я сжимаю телефон под одеялом, мысленно поторапливая Давида. Мне очень нужно услышать его голос или хотя бы прочесть сообщение от него.

— Он уже не позвонит до утра, — бормочет сестра. — Спи!

— Вер, — шепчу игнорируя ее недовольство. — А что будет с твоей учёбой? Неужели, ты согласна бросить?

— Нас переведут на заочное, — шепчет она. — Только я тебе ничего не говорила. Мама обещала уговорить отца.

Не могу сказать, что я вздыхаю с облегчением, но с души все же падает небольшой груз. Мне, конечно, будет закрыта дорога в город, но то, что у нас есть возможность окончить колледж не может не радовать. В конце концов достаточно скоро у меня будет сессия, а значит возможность увидеться с Давидом все же появится.

Проворочавшись всю ночь без сна, схожу с ума от тревоги. Что если с ним что-то случилось? Страшные картинки возникают в сознании одна за одной. Месяца полтора назад, когда я в первый раз согласилась поехать к нему, мы чуть было не сбили оленя. Молодой оленёнок перемахнул через дорогу прямо перед капотом. Давид ушел от столкновения, выскочив на встречную полосу. Что было бы если бы по встречке неслась машина, даже представить страшно. А еще у него очень опасная работа, и это тоже не редко меня тревожит. Горы вообще опасное место. Хотя Давид утверждает, что я преувеличиваю. Что жизнь сама по себе опасная штука. Так что ж, не жить теперь вовсе?

До дачи Давида буквально двадцать минут на машине, примерно столько же пешком через лес от станции. Он ведь сказал Вере, что позвонит, как только доберётся до дома. Эти мысли не покидают меня до самого утра, не позволяя сомкнуть глаз.

Пора вставать и браться за приготовление завтрака. Я не решусь взять телефон на кухню, а притворяться больной не хочу. Чем дольше я буду изображать страдание, тем мне же хуже будет. Отец должен видеть, что его внушения подействовали на меня, чтобы отвести от себя спектр его внимания.

Вера выглядит не менее разбитой и не выспавшейся чем я. Ее утренняя молитва вышла непривычно короткой сегодня. Я же, как обычно, сделала вид, что молюсь мысленно, простояв на коленях ровно столько, сколько простояла сестра.

На кухне все валится из рук. Манная каша выходит с комочками и убегает из кастрюли. Тщетно пытаюсь проветрить помещение от запаха подгоревшего молока, на запах гари приходит мама.

— Девочки, что тут у вас? — интересуется она, заглядывая в кастрюлю. — Вера, накрой стол для детей. А ты покорми дедушку, он уже проснулся, — обращается ко мне.

Мама одета для работы в огороде, она уже покормила близнецов, а сама она завтракает позже всех. Все вместе мы собираемся только за ужином. Обед тоже будет проходить порознь. Сначала поедят дети, потом мама покормит отца и его работников.

Зачерпнув половником густую молочную кашу, наливаю ее в глубокую миску.

— Надя! — окликает меня мама.

— А?

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Да, все хорошо, — отвечаю, выпрямив спину и натянув на лицо подобие легкой улыбки.

Края тарелки обжигают пальцы, быстро плюхаю ее на поднос. Отрезаю кусок зачерствевшего хлеба. В вчерашней суматохе мама не поставила тесто на ночь, обычно к завтраку у нас свежий теплый хлеб.

— Пусть остынет немного, — киваю на поднос, пока сестра суетится вокруг обеденного стола. — Я на пять минут, — сбегаю в комнату, чтобы проверить телефон.

На дисплее три пропущенных от контакта, записанного как «Бабушка». Сердце замирает, а потом начинает стучать быстро-быстро. Телефон вибрирует в руке, она снова звонит…

Его потеряла не только я. Еще даже семи нет, а она столько раз позвонила. Определенно, что-то случилось.

Язык прилипает к пересохшему небу. Чувствую слабость во всем теле и головокружение. С затаённым дыханием, подношу трубку к уху. Молчу…

— Дава! Давид! — взволнованный женский голос ударяет по ушной перепонке.

— Это не Давид, — полушепотом произношу я. Замолкаю на пару секунд, а потом продолжаю: — Давид оставил у меня телефон вчера вечером.

— А вы, собственно говоря, кто? — взволнованные нотки преобладающие в голосе женщины несколькими секундами ранее, сменяются резкими и недоброжелательными.

— Я… — понятия не имею как представиться ей, поэтому теряюсь. — Я Надя, подруга Давида, — наконец нахожу, что ответить.

Женщина молчит несколько секунд, а потом произносит:

— Надежда, будьте добры, предайте моему внуку, что ему необходимо немедленно приехать домой.

— Я не могу ему это передать, я не знаю где он.

— Девушка! — ее голос резкий и раздраженный. — Скажите ему, что Георгия Валентиновича час назад забрала скорая.

Я могла бы списать ее тон на волнение. Но я слишком чувствительна к людской неприязни. Во мне формируется четкое убеждение, что бабушка Давида, даже не взглянув на меня уже поставила печать «не годна».

Ответить я ей ничего не успеваю. Спустя мгновение связь обрывается.

С еще большим чувством тревоги засовываю телефон за пояс юбки, слегка выпустив блузу, прячу его под одеждой. Стараясь двигаться тихо, едва касаюсь ногами скрипучих половиц. На кухне оживленно. Люба, Степа и Семен уже уплетают дымящуюся манку. Вера заваривает чай, бросает на меня короткий вопросительный взгляд.

Отрицательно качаю головой ей в ответ, отвечая не ее немой вопрос. Не звонил… Выражение лица сестры меняется, она слегка поджимает губы и осуждающе покачивает головой.

— Может он не нашел с чего позвонить, — поравнявшись с ней, шепчу я.

— Может быть, — тихо произносит она, насыпая в сахарницу сахар. — Действительно, рано ведь.

— Вот именно… рано, — закидываю на плечо чистое льняное полотенце. Ставлю на поднос графин с водой и стакан рядом с тарелкой. Подхватываю поднос под ручки.

— Сём, откроешь мне двери? — обращаюсь к младшему брату, который уже прикончил свою кашу.

Семен подскакивает с места и бежит впереди меня. Распахивает передо мной первые двери, затем вторые.

— Надь, — с подозрением смотрит на меня брат, замедляю шаг. — Ты собираешься замуж?

— Нет. С чего ты взял?

— Ни с чего. Просто спросил, — Семен, тянет на себя последнюю дверь. Пропуская меня в комнату. Я юркаю в темное, душное помещение. Сёма прикрывает за мной дверь. Он никогда не заходит сюда по доброй воле. Почему-то боится дедушку.

— Доброе утро, деда, — громко здороваюсь со стариком. На его сухом морщинистом лице появляется подобие легкой улыбки.

— Доброе, Наденька, доброе, — на распев произносит он слабым голосом, узнав меня.

Дедушка слеп и прикован к постели. Последние два года почти не покидает своей спальни. Отец прорубил дверь в его комнате на месте одного из окон и пристроил небольшую веранду снаружи. В погожие дни он выносит его подышать свежим воздухом на улицу.

Оставив поднос на тумбе. До конца раздвигаю тяжелые шторы, впуская в помещение солнечный свет.

— Как ты спал? — интересуюсь у него, усаживаясь на табурет около кровати.

Дедушка просто кивает, не утруждая себя произнесением слов. Он настолько слаб и немощен, что я удивляюсь, как только в нем держится еще душа. Его гигиеной обычно занимается мама, но раз в неделю, а точнее подменяя друг друга через воскресенье, заботы об уходе за ним берем на себя мы с Верой. Пока вся семья находится на воскресном богослужении, одна из нас остается дома с дедом Петей.

Глаза деда прикрыты, губы едва заметно шевелятся беззвучно произнося молитву перед едой. Сложив руки на коленях, покорно жду, когда он завершит свой ритуал.

Телефон прижигает бок своей вибрацией. На мое счастье дедушка не только слеп, но и почти глух. За окном во всю рвет глотку отцовская пилорама, но он не слышит этих звуков. А мы уже привыкли. Осторожно вытягиваю телефон из-за пояса. Снова она. Бабушка Давида, звонит еще трижды, пока я кормлю дедушку кашей с ложки как ребенка.

Чувство тревоги и смятения заполняют меня. Дед ест очень медленно и мне никак не ускорить этот процесс. Наконец, я зачерпываю последнюю ложку, дедушка словно чувствует это и до того, как я успеваю поднести ее к его губам, произносит:

— Почитаешь мне евангелие, Надя? — замирает в ожидании моего ответа.

— Деда… дел очень много, я вечером тебе почитаю. Хорошо?

Он еле заметно кивает.

Вытираю его губы салфеткой, помогаю попить воды.

— Я обязательно приду вечером. Хорошо? — сжимаю его сухую восковую ладонь, безжизненно лежащую поверх одеяла.

Наверное, грешно так думать и не мне распоряжаться своей судьбой, но я меньше всего на свете хотела бы дожить до его возраста. Девяносто шесть — это очень много. Последние годы, он не живет, а лишь существует. Он совершенно одинок в доме, в котором полно народа. И мне становится невыносимо стыдно, за то, что отказываю ему в такой малости. Поэтому я отставляю тарелку и протягиваю руку к потрёпанной и затертой книге. Раскрываю ее на середине, там, где лежит тонкая закладка из синей тесьмы. Начинаю читать…