Глава десятая. Конь в пальто, или где сядешь, там и слезешь

Черепай меня большая покатаха!

Мы ехали в машине, пролетая мимо светофоров и мастерски рассекая огромные пробки. На моем колене покоилась чужая рука, нежно поглаживая гладкий черный чулок. Изредка на меня бросался взгляд, после которого перед глазами вырисовывались сцены, от которых я прикусывала губу и отворачивалась к стеклу, даря своему отражению улыбку коварной обольстительницы и соблазнительницы. Не могу сказать, что чувствовала смущение, вовсе нет. Машина остановилась, заставив покачнуться на сидении. На мою щеку легла рука демона, нежно разворачивая мое лицо к себе и поглаживая пальцами мой подбородок, изучая его маленькую волевую ямку. Я никогда не видела такого взгляда. Он был похож на темный мед, который медленно, соблазнительно, как рекламе, густо тек по моей душе сладким трепетом, заставляя вздрагивать и чувствовать, как пересыхают губы, когда я мысленно приоткрывала чужие губы для поцелуя. Прикосновение, которое, словно электричество заставляло слегка вздрагивать и замирать. Я прожила тридцать лет, но такое в моей жизни случилось впервые.

– Так! Я вообще-то за кофе собирался! Наказание мое! – опомнился демон, подарив теплый и нежный поцелуй. – Тебе какой?

Я сидела в машине, со скучающим видом следя, как за окном мелькают проезжающие машины, как горит лента фонарей, все еще освещая предутренний сумрак, и вертела на пальце тяжелое кольцо с древними рунами и демоническим камнем.

– Ай! – возмутилась я, когда кольцо слетело с пальца и с глухим стуком упало на коврик. Я наклонилась, шаря руками по полу в надежде найти кольцо раньше, чем вернется демон. В голове вертелся автомойщик, который растерянно протягивает демону кольцо. Мои пальцы нервно шарили по коврику, а я прислушивалась, не откроется ли дверь, застав меня в столь интересной позе за столь увлекательным занятием.

Кольцо было найдено, а я выдохнула с облегчением, резко подаваясь вверх.

– Ой! – я стукнулась головой о приборную панель, потирая место ушиба. Бардачок распахнулся, обнажив приличный барадак. Из него посыпались какие-то бумажки, выкатилась ручка. Я выглянула в окно, не заметив знакомого силуэта на горизонте и принялась со взглядом нашкодившей кошки, быстро и в меру аккуратно складывать все обратно. Это у нас какая-то ерунда… Это у нас какой-то договор. Мне стало безумно интересно, как же зовут моего демона. Понимаю, что на «черт побери!» он не откликается, но у него должно быть имя, которое я имею право знать. Сколько я не спрашивала, сколько хитростью не пыталась его выудить, в ответ лишь получала улыбку. И пока все вращали барабан, предлагая весь алфавит и передавая приветы родственникам, я понимала, что лучшей возможности у меня может и не быть. И вот я добралась до какого-то мятого свитка. Судя по виду, это был очень важный документ, раз был небрежно свернут в трубочку! «Договор», – прочитала я, глазами пробегая реквизиты.

«Дамиан обязуется стать идеальный мужчиной, о котором мечтает Светлана (далее Обреченная)».

Либо в слове «обрученная» кто-то допустил ошибку, либо … Мои глаза жадно пробегали строчки первой страницы.

«Он обязуется вести себя так, как это подобает мужчине ее мечты».

Интересно, а как он узнал, о каком мужчине я мечтаю? «Ага! – кивнули стереотипы. – Мы же мечтаем о почетном алкоголике нашего района, которого будем днем с огнем искать по забегаловкам, а ночью с матом – перематом – под заборами? Нам нужен прохиндей, который вынесет мозг и все из дома? Или альфонс, который тихонько присосется к нашему кошельку? Или стоит попробовать маменькиного сынка, который пускает зеленые, пузырящиеся сопли и боится занести себе ложку в ухо? Или скупердяя, который будет жаться за каждый рубль и требовать чеки за покупку хлеба?»

Да. Смешно получается. Я читала договор дальше, боясь, что сейчас дверь откроется и мне принесет кофе мой «идеал». По договору, разумеется. «Вы получаете свой процент только в случае, если ваши усилия оказались не напрасными и вместо предложенных женихов в конце игры Обреченная предпочтет Вас! В случае, если Обреченная предпочитает Вас, ее душа принадлежит Аду на условиях пункта 13.1 в ее договоре, заключенного от тридцатого дня рождения Обреченной, при условии, что 12-тым женихом …»

Я видела, как трясутся листочки в моих руках, как перед глазами скачут красивые буквы. Неужели у меня дрожать руки? Я нервно осмотрелась по сторонам, пока в голове проворачивалось прочитанное. Получается, что вот эта вся романтика – фальшивка? Кто-то зарабатывает себе премиальные?

Я отдышалась, снова перечитывая начало договора, но хитрые буквы расплывались, не давая мне прочитать все условия. В голове пульсировала мысль о том, что женихи из серии – «третий сорт – не брак», которые разнесли мою квартиру, это – просто ширма, отвлекающий маневр! По сравнению с нытиками, нудотиками, маменькиными сынками и обычными козлами, он выглядит действительно идеальным. И устоять невозможно, особенно, когда у тебя мажет сопли по котлете очередной «прынц» с серьезными, как намерения, тараканами.

Хлопнула дверь, а по машине потек аромат кофе. Я подняла взгляд, глядя, как на приборную панель ставят два горячих стакана.

– Дамиан, – усмехнулась я, чувствуя, что дрожат не только руки, но и голос. – А ты мне ничего не хочешь сказать?

– Хочу, – усмехнулся демон, беря свой кофе. – Лазить по чужим бардачкам, наказанье мое, не самое милое времяпровождение и к тому же уголовно-наказуемое!

– То-то вижу, что мне на ногу упал уголовный кодекс, – огрызнулась я, глядя, как у меня ловким движением руки вырывают договор.

– И что же мы там вычитали? – рассмеялся демон, делая глоток кофе.

– Я вычитала там то, что все, что ты делаешь, ты делаешь не потому, что я тебе нравлюсь, а потому что это твоя работа! – глухо ответила я, не притронувшись к своему стакану.

– Наказанье мое, послушай меня внимательно, – тяжело вздохнул демон, глядя, как запотевает от моего кофе лобовое стекло. – Веками мы практиковали стандартный договор – выполнение желания в обмен на душу. Но небесная канцелярия настаивала на том, что в этом договоре должна быть прописана возможность для идиота избежать расплаты. Не буду вдаваться в подробности, скажу так, что если со стороны человека, искренне любящего идиота, будет принесено в жертву самое дорогое, что у него есть, то договор считается недействительным. И последнее дело по такому договору я проиграл. Я уверял, что это был акт идиотизма со стороны родственников, а небесная канцелярия посчитала это высшей формой любви. Пока мы обменивались бумажками, наш дорогой идиот тихо дожил до старости и скончался, попав в конкурирующую фирму. И меня, в качестве наказания отправили туда, где справляется любой инкуб. Все женихи – это фикция для отвода глаз. Игру ведет инкуб – демон обольщения и соблазнения.

– То есть, игры нет? – задумчиво спросила я, глядя в глаза демону. – Она заведомо проигрышная?

– Нет, почему же? – усмехнулся он, делая еще один глоток. – Есть те, кто влюбляются ни на жизнь, а на смерть в очередного «жениха», выходят за него замуж без возможности расторжения брака. Но чаще всего игра выглядит так: пара-тройка дней, пара-тройка кандидатов и вуаля! Инкуб обольщает девушку, она произносит заветные слова, а ее душа отправляется по условиям договора в Ад.

– В ад… – эхом повторила я, чувствуя, что все внутри сжимается. – А как ты попал в игру?

– Небесная канцелярия настояла на том, чтобы я, тварь бессердечная, стал участником этой игры. Либо я доказываю, что любви не существует, либо… А, впрочем, неважно. Пей кофе, пока не остыл.

Я молча вертела кольцо, боясь задать самый важный вопрос. Он вертелся у меня на языке, но у меня не хватало духу нарушить все это волшебство самых прекрасных отношений в моей жизни.

– Что будет, если я выберу тебя? – глухо спросила я, уткнувшись взглядом в свой цветной стаканчик. Стаканчик молчал, улыбаясь радостной мордашкой смайлика «на позитиве». «Выбирайте наш кофе каждое утро!» – гласила размашистая надпись, опоясывающая одноразовое удовольствие. Я тоже выбираю «каждое утро». Я выбираю «каждый вечер», выбираю глоток нежности при расставании, и глоток радости при встрече. Выбираю теплоту, которая разливается по душе, когда вижу улыбку. Выбираю сладость встреч и горечь расставаний, терпкие поцелуи и жаркие объятия.

– Я не знаю, наказание мое, – меня потрепали по волосам и сунули в руки кофе. – Просто наслаждайся каждым днем, проведенным вместе, как это делаю я. Что еще нужно для счастья? Хороший кофе, нежный поцелуи, идиот рядом, который всем доказывал, что любви не существует, причем делал это профессионально много лет подряд, а теперь смотрит и думает, что …

– Скажи честно, ты в нее поверил? – с предательской надеждой спросила я, делая глоток и судорожно проглатывая странный комок боли вместе с горечью не размешенного до конца экспрессо.

– А можно отсрочить заседание, уважаемый судья? – на меня смотрели карие глаза с такой мольбой, что пронеслась мысль, о том, как выигрывается половина дел. – Я обещаю предоставить доказательства моей непричастности к этому великому и светлому чувству на следующем заседании!

– Понятно, – тяжело вздохнула я, уставившись на пластиковую крышечку, которую нервно обводила пальцами.

– Если таковые найдутся в моей душе, что мало вероятно, – усмехнулся демон, глядя мне в глаза.

– Тебе не надоело притворяться? – горько усмехнулась я, снова уставившись на крышечку кофе. – Помнишь, ты меня спрашивал, почему я одинока? Наверное, потому, что просто не умею и не люблю притворяться чьим-то идеалом.

– То есть, ты думаешь, что я притворяюсь? Почему ты не подумала, что мне действительно хочется казаться лучше, чем я есть на самом деле, когда ты рядом? Почему тебе в голову не пришло, что мне это может нравиться? Интересно, от чего же ты не допустила возможности того, что во время своей работы я придумываю, куда бы и под каким предлогом тебя сводить? – мне на колено легла рука, на которую я задумчиво смотрела, не отрывая взгляда.

Я сжала стакан с кофе, чувствуя, как с него слетает крышка. Еще немного, и оно бы расплескалось на новое платье.

– Ты – действительно мое наказание… Ты – хитроумно расставленная ловушка, в которую я сам не заметил, как попал, – меня поцеловали кофейными губами, а я чувствовала, что панически боюсь того момента, когда поцелуй закончится. – Ладно, поехали, наказание мое, я отвезу тебя домой.

Когда я выгрузилась с пакетами, бабушки у подъезда громко засопели, близоруко прищуриваясь в мою сторону.

– Ох, батюшки! – шарахнулась Матвевна, кутаясь в недоеденную молью шаль. – Неужто, Светка? Всю жизнь, сколько себя помню, в лохмотьях ходила! Страшная, зачуханная, как пугало! Помнится, бывало, идет, а я думаю, что попрошайка.

Спасибо, буду знать! Я тут, оказывается, не на работу, а на паперть иду!

– И ведь скромницей была! – вздохнула бабка с соседнего подъезда, потирая укутанную поясницу. – А теперь что? Вырядилась! Глянь-ка платье, как подстреленное! И чулки видны! А побрякушек сколько! Слышь, ненаглядная! Все мужу расскажу! Совсем стыд потеряла!

Я поцокала каблуками в сторону двери, проверяя ключи. Поднимаясь по лестнице, я нашла свой правый тапок, который сунула в пакет. На улице, сквозь открытое окно раздались голоса:

– Твою вон привезли только что! На крутой машине! – докладывали кому-то бабки. – Вся такая из себя, не здоровается! Всю ночь со своим хахалем каталась, пока ты на смене был!

Я ради интереса даже выглянула, чтобы узнать, за кого меня тут заочно выдали замуж. На ступеньках стоял уставший мужик с сумкой. Насколько я знаю, он живет на четвертом или на пятом этаже. Видимся мы редко, поэтому даже не здороваемся.

– Идет такая, нос воротит! А мы ей такие: «Все мужу скажем!» – кивала Матвевна, голося на весь двор. – Хоть бы деток пожалела! Стыдоба! Только –только ее привезли, бесстыдницу! Муж тут работает, работает, семью содержит, а ее на крутых машинах катают!

Через минуту мимо меня вихрем промчался рогоносец, добегая до своего этажа и колотя в дверь: «А ну открывай, потаскуха! Мне все про тебя рассказали!». Сонный женский голос отдавался эхом в гулкой тишине подъезда: «Ты что? С ума сошел? Да я не…». Довершилась картина детским плачем и криками: «Вон отсюда, потаскуха!». Да, дружный у нас подъезд. И местные спецслужбы с ревматизмом работают, не смыкая глаз.

– Так то ж, кажись, Светка была! – внезапно громко с улицы заметила Матвевна, пока с пятого этажа слышались такие крики, что дело пахло разводом.

– Ничего, милый бранятся – только тешатся! – охнула соседка, поглядывая в сторону компании, идущей по дороге. – Вот они! Те, кто в песочнице гадят!

Дальше я слушать не стала, дойдя до своей квартиры. Сколько времени прошло с момента моего похищения, я точно не знаю, но сладкая зевота и таинственная улыбка свидетельствовали, что прошло оно недаром.

Ключ повернулся в замке, я вошла в то, что осталось от прихожей. На новых обоях были детские каракули, по полу были рассыпаны макароны. На кухне послышалось … цоканье.

– Где моя невеста? – поинтересовался игривый мужской голос с кухни. И снова послышалось цоканье, заставившее меня насторожиться.

– Коня сразу в стойло! – устало рявкнула я очередному принцу. – Если твой конь надумает мне тут гадить – отдам в общество по защите животных!

Вдруг из кухни, из убитой, коненогий и хромой вышел в коридор … кентавр, об косяк и головой! Хлоп! Я даже сморщилась, глядя, как он потирает шишку на голове.

– Меня зовут Бейлис из Шардоне! – радостно представился принц и конь в одном флаконе, пока я прикидывала, кто раньше уведет его? Местная красавица или цыгане?

Сверху это был красивый, накачанный как тяжелоатлет, мужчина с невероятным взглядом темных глаз, украшенных роскошными ресницами. Его длинные темные, отливающие на свету бликами волосы, произвели бы впечатление на любого парикмахера, а рельефный полуголый торс на любую барышню вне зависимости от ее семейного статуса. А вот то, что было ниже, меня слегка смущало. Ниже был встроенный конь, коричневый с хвостом, который перебирал мускулистыми ногами, топчась на одном месте. Судя по оживленному взгляду, он всеми мускулистыми руками и четырьмя ногами «за» наши отношения, с восторгом оценивая мой внешний вид и одаряя меня самой заинтересованной улыбкой.

Где-то в душе заливался народный ансамбль песни, пляски и повизгивания. «Ой, мороз-мороз! Не морозь меня! Не морозь меня-я-я» – я смотрела на голый торс бодибилдера, спускаясь взглядом все ниже и ниже. «Моего-о-о коня-я-я!», – уныло закончил ансамбль, поглядывая на копыта и хвост. «И мужик в доме!», – закивала половина народного ансамбля. «И конь в хозяйстве!», – закивала вторая.

– И где восторг? Где «это же он!»? Неужто ты обо мне не слышала? – прищурился на меня парнокопытный, внимательно изучая меня взглядом. – Не может быть! Не верю! Не верю, чтобы кто-то не слышал о Бейлисе из Шардоне! А как же: «Стучи копытами любовь, стучи скорей среди полей! Я точно знаю, будешь вновь… Моей…»

Его голос даже как-то сник, пока я задумчиво пыталась представить, как любовь стучит ко мне копытами. Лучше бы шуршала покрышками, честное слово!

– Ты шутишь! – покачал головой Бейлис, скиснув, как суп недельной давности. – Да что ты, в самом деле? Ах, как я разочарован! Я думал, что моя будущая невеста любит поэзию, знает все мои стихи наизусть, а она… Точно не знаешь? Даже это? «Я овладел тобою нежно… Мы вместе встретили рассвет… Наутро взял тебя небрежно, а ты мне сделала…. Букет! Я грудь твою ласкал так долго…» Ну же? Неужели ты настолько необразованная?

И тут он запел: «Моя жена…увы-ы-ы, – невежда! Меня не ценит вновь и вновь! Но вот она сняла оде-е-ежду! Лю-ю-ю-юбовь!»

Где-то переглянулись хоры, причмокивая, прокашливаясь и поглядывая на потенциального солиста, способного их переорать в два счета. Оперные певцы схватились за горло, ибо громкость исполнения была такой, что я мысленно искала встроенные в коня колонки, чтобы убавить шарманку, извиняясь перед соседями. С каждой руладой парнокопытного, с каждой нотой, ко мне приходило осознание, что если случайно найду его трек среди других, я его пролистаю, предварительно поинтересовавшись, кто исполнитель, чтобы в следующий раз не нажимать кнопку «Прослушать».

– Что-то я сегодня не в голосе, – покачал головой конный ансамбль песни и встряски в одном лице, театрально распеваясь. – Иго-го-го-го! Кхе! Кхе! Иго-го-го-го! Кхеу! Так, что с моим голосом? Он должен звучать в три раза громче!

Ох, мамочки! У меня и так оставшиеся стекла только-только перестали дребезжать. Пел он откровенно отвратительно. Даже не зная партитуры, я понимала, что процент попадания в ноты равен моим шансам попадания в журнал «Форбс». Голос то съезжал, то срывался, а я чувствовала, что с такими талантами, приемная комиссия музыкальной школы посовещалась и остановила свой выбор на трубе, флейте и шотландской волынке. «Лишь бы рот был занят!», – согласились суровые музыканты, пуская скупые слезы после припева.

– Любо-о-овь копы-ы-ытами промчалась! Лягни меня, красавица, лягни! Со мною многое случалось! Но вот остались мы одни-и-и-и! – пытался сразить меня наповал непризнанный и непризванный гений. – Соски, упруго затверде-е-ели!

Не знаю, как в моем побледневшем лице, но в лице любопытных соседей он нашел преданных поклонников. Кончились их славные деньки тишины и благодати, изредка нарушаемые втаскиванием новой мебели под аккомпанемент мата. Кончилась относительная тишина, изредка нарушенная семейными скандалами! «Как же нам не веселиться, не грустить от разных бед! В нашем доме поселился очень творческий сосед!».

– Моя будущая жена должна обожать мой голос, мои стихи! – постановил парнокопытный друг, тряхнув роскошной гривой и изобразив копытами нечто похожее на лезгинку. Звучало как-то тревожно. – Моя жена должна во всем поддерживать меня, вдохновлять на новые песни…

Отлично, я буду продюсером восходящей парнокопытной звезды. Первый альбом мы запишем на телефон, иллюстратором возьмем того таинственного художника, который разрисовывает подъезд непристойными рисунками, вгоняя в краску дам и в комплекс неполноценности мужиков, а в качестве группы поддержки позовем глухих бабок. Я уже видела себя конферансье этой звезды, которой мечтают зазвездить все в радиусе километра. «Выступает!», – прокашливаюсь я, выглядывая из-за занавеса, понимая, что в случае чего придется уклоняться от летящего мусора. – «Выступает наш партизанско-вокальный отряд на передовые чартовые позиции!». Да. Контракт – не антракт!

– Плохо, когда невеста не разбирается в искусстве! – вздохнул разочарованный мною потенциальный супруг, глядя на мое скептическое выражение лица и не видя буйного восторга от его вокальных способностей. У меня уже не только глаз отбивает морзянку, у меня еще и бровь дергается. – Ну вот нельзя же такой быть! Неужели тебя не тянет к прекрасному? Ах, как же грустно, когда вместо родственной души встречаешь черствую и очень некультурную девушку! Я же просил девушку, тонко чувствующую музыку, девушку, которой нравится, когда мужчина умеет петь!

А я думала, что просто кровожадное искусство потребовало жертву!

Я отправилась на кухню, чтобы поставить себе чайник, пока за мной цокал непризнанный лично мною гений, рассказывая, насколько ценят его искусство там, и насколько не ценю я его здесь.

На полу кухни было целое биеннале. Я бы даже сказала – выставка авангардного искусства, которую впору огораживать красными ленточками и звать высококультурных критиков, дабы они оценили не только размах души, но и желудка потенциального соискателя моих ушей.

– Послушай, – сглотнула я, понимая, что тут нужна совковая лопата! – Высококультурный мой, сейчас я покажу тебе волшебную дверь и волшебное ведерко, у которого есть волшебная кнопка смыва! Цокай сюда!

Да, женихи и туалет у нас – отдельная сказка. Я провела экскурсию по ванной комнате, а мой голосистый друг внимательно прислушался.

– Какая здесь акустика! – восхитился он, пробуя свое «Иго-го-го!» и наслаждаясь кафельным звучанием. – Нет, ну ты только послушай! Прискакала к нам любовь! Прискака-а-а-ала! И ее нам мало! Грациозные копыта, длинный хвост!»…

Меня попытались обнять, но я хрипло закончила, понимая, что судьба и конь только что повернулись ко мне крупом: «Но трогать меня не моги за мой малый рост, малый рост!».

– Хорошо, – уязвленно заметила творческая натура, глядя на керамическое изделие. – Я попробую! Так и быть, сделаю одолжение!

Меня попросили покинуть помещение, а пока я доставала железную кружку – единственную, которая уцелела после ужика и его родни, кипятила чайник, в ванной послышался звук, который не предвещал ничего хорошего. Я бросилась туда, увидев, что раковина валяется на полу разбитая вдребезги, а под конским седалищем лежит треснутый бачок. Кто ж меня за язык тянул? Нет, чтобы предложить газетку! Нет! Я как культурный человек… Ой! Копыта ерзали по мокрому полу, на полу валялись полотенца, моя зубная щетка и перевернутый хвостом шампунь для тонких и ослабленных волос. В этот момент я поняла, почему крышечки нужно завинчивать плотно! Белое содержимое флакона, на который наступило огромной копыто, струей брызнуло на мокрый кафель. Нет, я вполне отдаю себе отчет, что талантливый человек талантлив во всем, но мне кажется, еще рановато вводить в олимпиаду новый вид спорта – фигурное катание на коньках с конем. Пытаясь ухватиться за стены, принцеконь, ругался ровно до тех пор, пока не пробил копытом унитаз, поскользнувшись на коврике.

– Это возмутительно! – орал он, пытаясь собраться с мыслями и четырьмя ногами на скользком кафеле. Я согласилась, понимая, что теперь минимум до следующей зарплаты придется изображать птичку на проводе, дабы острый край не вошел в нежный филей. Вода хлестала из шланга, поливая гостя и стены. Капли застывали на упругом торсе, мокрые, растрепанные волосы эротическими сосульками падали на крепкие плечи. «К туалету приучен!», – кивает сердобольная бабушка, раздающая котят возле остановки «Центральный рынок». А я жалобно заглядываю в коробочку, пытаясь удержать скупую слезу умиления!

Нет, это был не любитель моей сантехники! Это был профессионал! Я выгребала тряпками воду, сливая ее в ванну, утирала пот и собирала осколки, пока на кухне раздавалась серенада о любви, далекой от платонической.

– … и отдал в твои руки…, – развернулся в силу своих легких певец, пока я прикидывала, где находится ближайший Театр Оперы и Балета, дабы отвести туда будущего солиста на собеседование. Я представила сцену, которую посыпают бутафорским снежком, а на ней стоит конь в пальто и поет, протягивая руку в сторону зрителей. На афишах красуется «Ария Коня в Пальто и мюзикла «Конь в Пальто»! Если не возьмут в оперу, придется идти в балет, чтобы играть роль принца! А что? Реквизит уже встроенный!

– … мой мускул воспаленный! Трепещущий при виде красоты! – закончил кавалерист, пока пехота выжимала тряпку. Не хочу знать, что там с мускулом, и почему он воспален! Вот не хочу и все! Но эту песню мы прибережем для корпоратива проктологов.

Итак, что мы имеем? Есть песни для корпоратива маммологов, проктологов, кардиологов и венерологов.

– … мое сердце, которому нужна только ты-ы-ы! – закончил сольник кавалерист, аккомпанируя себе копытами. Отлично, еще один кардиологический шлягер. Я считаю, что плитка на кухне тоже должна иметь свою долю от гонораров!

В дверь позвонили, причем так, словно вместо звонка выдавливали мой дергающийся глаз. Непрерывная тревожная трель звонка и гул на лестничной клетке свидетельствовали, что пришли радостные фанаты, дабы в полной мере обласкать своего кумира, вручить ему букет звиздюлей и порвать на сувениры. Я бы и сама наладила выпуск сувениров, глядя на санузел, застывший в тревожном ожидании «следующего культурного похода».

Открывать дверь и приоткрывать занавес своей личной жизни я не решилась, тихо отморозившись от настойчивых пинаний моей двери. Если что – все ушли на фронт! Добивать раненых бодрыми песенками!

Я сидела на последнем стуле, пила чай, пока Бейлис прогонял свой репертуар по пятому кругу, застыв конной статуей в центре кухни. Где-то неподалеку была круглосуточная аптека, в которой продавались затычки для ушей. Если природа обделила меня серными пробками, то придется выкручиваться.

– Знаешь, – я поставила кружку на стол, тихо зверея. – Кроме пения ты что-нибудь умеешь? Мне просто интересно.

Если он помимо пения увлекается танцами, то я сразу пишу себе эпитафию, скручиваю ее на манер свечки и жду, когда мне выломают дверь.

– А зачем мне что-то уметь? Знаешь, талант – это дар, который боги посылают избранным, – горделиво заметил жених, глядя на меня с высокомерием человека, который имеет дело с неучем, путающим Пушкина и Гоголя. – Видишь, ты талантами обделена, поэтому ты должна восхищаться теми, кто ими наделен!

Я всю жизнь была уверена, что у меня нет никаких талантов, но последний месяц показывает, что талант все-таки есть. И не один! Талант влипать в неприятности и железные нервы, чтобы отдирать эти неприятности от того места, которое на них регулярно напрашивается.

– Ничего, если я буду тебе петь целыми днями, – постановил гений от музыки, глядя на меня, как Моцарт на «Собачий вальс», – ты поймешь великую силу искусства! Голос – это самое ценное, что у меня есть!

Отлично. Жених с голосом! Может голосить и голосовать!

– Послушай, – умоляюще взглянула я певца после получасового концерта в мою честь, который я, к чести своей, выдержала на ура. – Ну нельзя же петь целый день. Передохни… Не надо напрягать голосовые связки. Ты можешь охрипнуть!

– Знаешь, ты не разбираешься в искусстве, поэтому помалкивай, бездарность, – горделиво ответил «конепринц», вскидывая голову. – Я понимаю, что не всем дано. А раз тебе не дано, то сиди и молчи! Внимай! Кто же тебя еще познакомит с волшебным миром музыки!

Внутренний инженер сидел и прикидывал, что еще немного и наш герой будет царапать короной потолок. Через час я, не выдержав пытки музыкой, вернулась из аптеки, неся в сумке блистер от головной боли и резиновые затычки, которые я экстренно засовывала себе в уши в подъезде. Все! Теперь изображение есть, а звука нет! Я видела, как открывается рот, как меняется выражение лица певца, когда он самозабвенно выводил партию, протянув руку вперед, словно взывая к моим чувствам. Я подарила ему искреннюю улыбку, спокойно созерцая эту пантомиму.

Вот! Вот! Отлично! С лицом, словно его кукожит не по-детски кентавр что-то пел, пытаясь вырвать сердце из груди, а у меня в голове почему-то промелькнула песенка: «Маленькой елочке холодно зимой!». Вон, как сердце из груди вынимает! Совсем замерзла несчастная, околела в своем лесу, а мы бессердечные все ждем Нового Года, чтобы сначала спилить ее, а потом спилить на ней деньги…

Кентавр взмахнул волосами, сделал самое соблазнительное выражение лица, словно вытесанного искусным мастером из мрамора, провел рукой по рельефной груди и подарил мне томный взгляд из полуопущенных ресниц, шлепая губами, как в немом кино. «На медведя я, друзья! На медведя я, друзья! Выйду без испуга!» – мысленно пропела я, глядя на то, как певец обнимает себя и расчесывает руками. «Если с другом буду я… Если с другом буду я… А медведь с подругой!».

Никогда не думала, что можно просто наслаждаться тишиной. Кентавр повеселел, что-то пел и нес мне что-то невидимое и пульсирующее! Какая прелесть! Заверните мне пять штучек!

– Почему ты меня не встречаешь… – донеслось до меня сдавленное, пока четвероногий певец заглядывал мне в глаза. Нет, пробки, конечно, спасают, но смотрю, что герой распелся не на шутку.

– Чай не новый год! – я одарила его улыбкой преданной фанатки, сохраняя в папку документы с почты. Нужно написать, что не хватает еще двух фактур, поэтому я не могу провести операцию. В ушах гудело, поэтому я украдкой вынула затычки и вставила вакуумные наушники, слушая прекрасную музыку из своего трек листа на максимальной громкости, периодически улыбаясь в сторону поющего кентавра. Впервые фраза «задолбет одним аккордом» оказалась руководством к действию. Наушники отходили, поэтому я ковыряла ими в гнезде, словно неумелый мужчина штопором в пробке вина.

– Это что? – раздался ужасающий крик. Кентавр подлетел ко мне и заглянул мне в лицо. – Ну-ка! Музыка? Чужая музыка? Ты слушаешь чужую музыку в тот момент, когда я тебе пою?

Я сняла наушник, понимая, что с моим треклистом он уже слегка ознакомился.

– Фу! – ревниво скривился гений, слушая отрывок из мюзикла. – Какой ужас! Да они совсем петь не умеют! Какой позор! Если не умеют, то пусть учатся! И вообще! Моя жена не имеет права слушать чужую музыку! И чужое пение тоже!

– Они хотя бы в ноты попадают, – огрызнулась я, понимая, что кто-то должен был это сказать много лет назад после фразы «Я тут подумал, а почему бы мне не стать певцом?».

Сначала певец дулся на меня, а потом на тарелку с овсянкой, которую я по доброте душевной решила пристроить в чужой желудок. Я честно обещала себе с первого числа для поддержания форм и настроения каждое утро съедать тарелку овсянки. Шестьдесят девятого числа я поняла, что формы спокойно поддерживает бюстгальтер, настроение – кофе, а жизнь и так накладывает полную тарелку неприятностей, поэтому спокойно перевернула календарь, закинув пачку каши в дальний угол шкафа.

– Фе! – еще сильней скривился гений, вслушиваясь в чужие голоса и ставя на стол пустую тарелку. – Бездарности! Нет, ну я могу им только посочувствовать! Голоса у них слабые! Давай на чистоту, ты меня и так не достойна, но я готов сделать исключение. Понимаешь, путь к сердцу гения лежит через восхищение! Мне нужна та, которая будет мной восхищаться, избавит меня от домашней рутины, не будет от меня ничего требовать… Я подумал, что простоватая, слегка ограниченная девушка, как ты, тоже может составить мое счастье, но при условии, что она действительно будет мной восхищаться!

«Простоватая» в выражениях и «ограниченная» в средствах девушка снова засунула в уши пробки и стала самым преданным фанатом чужого творчества, параллельно проверяя документы и делая пометки в блокноте о наличии документов.

В дверь отчетливо и громко постучали. Я притаилась, пытаясь заткнуть рот певцу. Постучали еще раз, а потом голос, не терпящий пререканий и возражений, заявил: «Откройте, полиция!».

Пока я экстренно соображала, кто у меня дома – домашний любимец в виде коня или все-таки мужик, мне стуком как бы намекали на то, не мешало бы проявить уважение к закону. Быстро порывшись в шкафу, я достала старый, страшный, испачканный краской мужской плащ, на который не позарились ни родственники гада ползучего, ни моль. Прямо вижу, как моль брезгливо смотрит на «первопроходца», который покусился на это шедевр малярного искусства. «Фи!» – морщится моль – гурман, глядя на голодного собрата, решившего перекусить по-быстрому.

– Сидеть! – скомандовала я, толкая коня к ноутбуку и воровато оглядываясь. – Положил руки сюда! Да садись уже! Иначе сядем все! Молча делай то, что я говорю!

Нижняя часть кентавра опустилась на пол. Я накинула на него плащ, подгребла под него хвост, сбегала за покрывалом и прикрыла копыта.

– Молча!!! – предупредила я певца, погрозив ему пальцем. – Если пикнешь – тут же какнешь! Ты меня понял?

Расправив плечи, прокашлявшись, я открыла дверь, глядя на усталого участкового, за спиной которого маячили бабушки во главе с Матвевной, которая куталась в самодельный халат и подслеповато щурилась в мою сторону.

– Мужика мучает, – закивала Матвевна, глядя на меня с презрением гуманиста. – Кричит, бедный. Совсем худо ему. Весь день кричал. А потом притих… У меня бессонница. К доктору вчера ходила. Таблетки прописал. Хорошие. Дорогие. Я вот думаю, что зашибла его, небось, насмерть. Но таблетки хорошие. Импортные. Но дорогие, зараза! Так я в социальную аптеку, а их тама нет! Говорят, что…

– Обязан отреагировать, – вздохнул участковый, закатывая глаза к лампочке на потолке, вокруг которой кучковалась разнокалиберная моль. – Следую букве закона.

Судя по его вымученному лицу, буквы закона сейчас складываются в слово на стене, которое заслонила собой соседка снизу, крайне заинтересованная наличием или отсутствием у меня личной жизни.

– Гражданочка, вы проживаете одна или с кем-то? – достал бумажку и ручку представитель порядка. Я, как представитель местного хаоса, слегка засмущалась, пока соседи навострили локаторы в сторону свежих подробностей моей личной жизни.

– Проживаю одна, – ответила я, заслоняя вид квартиры дверью и улыбаясь.

– Гости часто бывают? – подозрительно сощурился участковый, на которого наседали любопытствующие.

– Ну… – я закатила глаза, изображая святую невинность. – Иногда бывают… Редко… Вообще-то я не очень гостеприимна!

– Да что ты рассказываешь! – в меня ткнулся костлявый палец Матвевны. – Водит к себе всяких алкашей! Гульбенят до полуночи! Постоянно мужики у нее! И ведь не один не задержался!

На меня посмотрели такими взглядами, словно мы тут изо всех сил боремся за звание дома высокой культуры, а я всячески тяну команду назад своим аморальным поведением.

– Послушайте, – холодно произнесла я, глядя на соседей. – Мне тридцать лет. У меня есть право на личную жизнь. И вас, господа, она не должна касаться никоим образом! Разговор окончен!

– Постойте, гражданочка, – участковый схватил дверь, которую я пыталась закрыть. – Должен проверить помещение по поступившим жалобам. Процедура такая.

Гости ломанулись в квартиру так, словно я стояла с табличкой «провожу экскурсию по местным достопримечательностям»!

– Граждане! Вхожу только я и двое понятых! – заявил участковый, потрясая бумажкой перед моим носом. Никогда не видела, чтобы соседи чуть ли не подрались за право быть понятыми! В итоге победила Матвевна, триумфально выступая вперед, и соседка снизу Зинаида Павловна.

Я открыла дверь, тяжело вздыхая. Эстафета по тяжелым вздохам тут же перешла к соседям. «Ба-а-атюшки!», – охнула Матвевна, разглядывая мою квартиру.

– А ничего, что у меня ремонт? – отбивалась я, пока участковый заглядывал в спальню и подозрительно осматривал разбитый шкаф.

– Ой-е-е-ей! – качала головой Зинаида Павловна. – Все пропила! Вот что женское одиночество творит! Вот не верила, что бомжей водит… До конца не верила… Сколько ее знаю, интеллигентная женщина.

– Иго-го-го себе! – обрадовался кентавр с кухни, куда я тут же метнулась.

– Так, а это у нас кто? Пусть готовит документы! – послышался позади меня голос участкового. – Мужчина, это вы кричали: «Помогите! Спасите! Убивают!».

– Не правда! – обиделся конь в пальто. – Я пел! Пел! Помогите мне найти любовь! Спасите меня от одино-о-очества! Убивает меня эта боль! Оседлать тебя очень хочется!

Спасибо, воздержусь. На мне еще конь не катался! Как ни крути, из нас двоих, на нем кататься должна я. У меня есть справка со школьных времен о том, что у меня сколиоз, поэтому таскать мужиков на плечах мне противопоказано!

– Я бы быстро тобой овладел! Ты проржать подо мной не успела… – пел кентавр, находя в лице участкового преданного поклонника творчества. Понятые оживились. Зинаида Павловна бросила задумчивый и очень грустный взгляд туда, где пряталась тушка коня под плащом.

– Замечательно! Браво! Мужик живой, – вздохнул участковый, пока я мысленно добавляла «пока еще»! – Что и требовалось доказать. Распишитесь в акте. А у меня еще вызов.

– Хорошо поет, – расстроенно вздохнула Матвевна, растрогано сложив руки на груд. – Правда, я глухая на левое ухо, но хорошо! Как по телевизору! Баян бы ему!

Участковый и понятые двинулись к выходу из кухни, а наш герой резво вскочил на копыта и бросился за ним. Я думала, что можно обойтись без баяна, ну раз он такой козел, то почему бы и нет!

– Прекрати! Сиди смирно! – взмолилась я, но великая сила искусства несла кумира на всех копытах к восторженным фанатам. Нет, я не хочу стоять в зрительном зале в тот момент, когда кентавр берет разбег, чтобы прыгнуть на руки будущим покойникам!

– Я еще могу спеть, если вам так понравилось! – заорал он, пытаясь содрать с себя плащ. Глаза его горели счастьем признанного гения!

Участковый обернулся, на пол упала папка. Матвевна схватилась за сердце, а Зинаида Павловна раскрыла глаза так, что мне показалось, они вот-вот выпадут. Шлепая губами, как аквариумная рыбка, она пыталась подобрать слова.

– Хоспади! – послышался старческий шепот. – Чур, меня, окаянный! Нечистая сила! Батюшки светы!

Внезапно возле моего уха раздался щелчок пальцев, и все действующие лица замерли на месте. Участковый с отпавшей челюстью, пытаясь поймать лист, зависший в воздухе, Матвевна с таким лицом, словно яйца подорожали на десять рублей, а коммуналка – на три, Зинаида Павловна застыла конной статуей без лошади, побледнев и прищурившись так, словно поняла, что искала всю жизнь нечто похожее, чтобы перепахивать десять соток за городом.

– Превосходно, – послышался нежный, сладкий и абсолютно незнакомый мужской голос с придыханием. – Великолепно. Не находишь, девочка?

Я обернулась и увидела мужчину такой красоты, что от нее живообписялся любой живописец. Я никогда в жизни не видела ничего подобного!

– Фотошоп меня побери! – изумилась я, рассматривая незнакомца. А смотреть было на что! Идеальные черты лица, кожа без единого изъяна, шикарный разлет бровей, от которого екает что-то внутри, прямой нос, после созерцания которого, вешаются женские носы, пуская розовые сопли, мягкие, чуть припухлые губы и бездонные озера голубых глаз. Мягкие кудри цвета спелой ржи с золотинкой, спускались нежным каскадом на плечи. Венчали весь образ: белая рубашечка с белоснежным отутюженным воротничком, изящный галстук и пиджак, залихватски закинутый на плечо и придерживаемый пальцем за петельку, идеальные стрелки на брюках и удушающе сладкий запах дорого мужского парфюма.

– Вы кто? – недоверчиво спросила я, глядя на немую сцену. Кентавр простирал руку к фанатам, открыв рот так, что любой стоматолог, проходящий мимо, заинтересовался бы и дареным конем, и его зубами.

– Я – твой новый куратор, – улыбнулся ослепительной белизной гость, пока я нервно вдыхала сладость чужого парфюма. – Тебе просто заменили куратора. В договоре это прописано, так что ничего страшного. Вижу, что тут у тебя возникла проблемка. Ничего, девочка, сейчас все решим.

Как заменили? В груди что-то подпрыгнуло, а я вцепилась в кольцо на пальце, сжимая его до боли. Не может такого быть! И Дэм согласился? Почему он ничего мне не сказал? Не предупредил?

Новый куратор подошел к кентавру, захлопнул ему рот, а потом двинулся в сторону участкового. Одно движение руки, похожее на жест фокусника, и трое почитателей принце-конного ансамбля песни и встряски как-то обмякли и зашевелились.

– Вижу, что все в порядке, – спокойно заметил участковый, явно не замечая огромного кентавра, который возвышался над ним. Он поднял бумаги, застегнул молнию на папке, бросил взгляд на мою квартиру и двинулся к выходу. – Ложный вызов.

– Ой, – опомнилась Матвевна, оглядываясь по сторонам и бросаясь вслед за участковым. – Почудилось! Хоспади, что только старой не примерещится! Но ведь надо было позвонить, сообщить… Мало ли! А то тут недавно всю семью прирезали! Поэтому я и бдю! А Нинкин муж лапочку в подъезде выкрутил! Это же хулиганство! Занесите в протокол!

– Вот дергают, почем зря, – ворчала Зинаида Павловна, упорно не замечая парнокопытного маэстро. – У меня там стирки – вагон! И на завтра готовить!

– До свидания, гражданка, – заявил участковый, выходя на лестничную клетку. – Служба такая. Радуйтесь, что обошлось! Лучше уж такие вызовы, чем трупы.

Я сглотнула, закрывая за ними дверь, пока сердце стучало так, словно пыталось достучаться до кого-то очень важного и получить один единственный ответ. Руки дрожали, пытаясь повернуть собачку замка. За дверью расходилась разочарованная публика, обсуждая увиденное в моей квартире «Видели? Ремонт затеяла! Деньги, видать, лишние появились!». «Этот хахаль ее на машине ремонт ей оплатил!» – завистливо вздыхали добрые соседи.

– Не могу понять, – прошептал вкрадчивый голос, а чьи-то руки обняли меня за плечи. – Почему такая красивая девушка так расстроилась? Неужели есть повод? Я вот думаю, что повода для слез нет… За жениха не переживай. К утру заклинание спадет… Он вообще-то детей хотел. Таких же талантливых, как и он сам… Это я тебе по секрету сказал.

– Убери руки! – огрызнулась я, дернув плечом и тяжело вздыхая. – Я прошу тебя, по-человечески! Нет, спасибо тебе, конечно, за то, что избавил меня от проблемы, но …

На меня ласково смотрели глаза нового куратора. Неземные, прекрасные, как на рисунках, выразительные и бездонные, как горные озера на фотообоях. Представляю, сколько девушек при виде таких озер, снимают с себя одежду и бегут купаться в этой синеве, с каким восторгом они ныряют в них, а потом не хотят вылезать на берег. Но, увы, я была из тех, кто молча прошел мимо, вздохнул, а потом устроился на берегу, грустно бросая камешки в хрустальную воду.

– Я не понимаю, как такая красавица может быть до сих пор одинокой? – прошептал новый куратор, с восхищением глядя на мою уставшую физиономию.

Я даже опомниться не успела, как слушала о том, что такие красивые глаза, как у меня, ни в коем случае не должны плакать. По мнению нового демона, за такой как я, вскорости выстроится очередь из мужиков, трижды опоясывающая весь земной шар. И будут там и арабские шейхи, мечтавшие пополнить гаремы скромной бухгалтершей, и одинокие миллионеры, которые при виде меня тут же откажутся от разврата, развлечений и прочих радостей холостяцкой жизни, ради того, чтобы я «посчитала их миллиончики», и даже принцы всех стран и возрастов от младше-горшкового до старчески-маразматического. Все они уже бегут в сторону моей скромной персоной, тряся суповыми наборами.

– Не понимаю, как тебя угораздило дожить до тридцати в одиночестве с такими выдающимися внешними данными? – с придыханием шептал демон, намекая на то, что меня каким–то чудом еще не заприметили модные журналы! А ведь где-то уже ищут для меня роли известные режиссеры, художники готовят кисточки и мольберты, чтобы увековечить мою красоту!

Пока меня убеждали, что никак не могут понять причину моего одиночества, ко мне украдкой тянулся какой-то шланг с перевернутым сердечком на конце. Я подозрительно следила краем глаза за тем, как это сердечко медленно ползет к моей груди. Тем временем новый куратор пылко клялся, что портрет Афродиты из пены морской, рисовали с меня. И все известные картины тоже!

– И даже Рубенс рисовал с меня? – поинтересовалась я, вспоминая средневековый боди-позитив.

– И даже он, – сладко ответили мне, пока я с грустью осознавала, что пора садится на диету.

– Так, – я, словно очнулась, и тут же попыталась отодвинуться, глядя на сердечко, которое чем-то мне напомнило жало скорпиона. Это был демонический хвост! – Это что еще за…?

В этот момент сердечко меня хищно кольнуло. По телу пробежала теплая волна, а следом за ней холодная, вызывая легкий озноб.

– Я не могу подобрать слов, чтобы описать твою красоту! – с придыханием заметил новый куратор, хватая меня за руки и поглаживая их.

Не знаю, как он, но я слова подобрала быстро и тут же просклоняла «хвост» по всем падежам, творчески добавляя к нему нехорошую отглагольную отсебятину. Кольцо на пальце стало ледяным, приводя меня в чувство!

– Ты – самое прекрасное, что я видел в этой жизни, – вкрадчиво прошептали мне на ухо, обвивая мою талию рукой. Да, жизнь, ты была к нему сурова! Может, он близорук? Минус десять на одном красивом глазу и минус пятнадцать на другом, и «О! Ты – самое прекрасное расплывчатое пятно, на которое я когда-либо прищуривался!»?

– Убери руки, – процедила я, пытаясь снять чужие конечности с себя. Я была решительно расстроена и настроена на сопливое уединение с подушкой. – Я кому сказала! Иначе будешь вспоминать свою мужественность в прошедшем времени!

На меня смотрели с таким изумлением, словно только что подмешали в чай все афродизиаки, чтобы в ближайшем обозримом будущем пустить меня по колесу зодиака, начиная и заканчивая раком. Во взгляде читался весь ужас известного голливудского сердцееда и секс – символа по совместительству, которому отказала дородная и уставшая продавщица картошки средних лет, хриплым, вороньим голосом намекая на то, чтобы «челодой моловек» не задерживал очередь!

– Что? – едва слышным шепотом переспросил демон, глядя на меня растерянно, как будто только что на последние деньги арендовал ресторан и яхту, а после услышал незабываемое: «Что-то у меня голова разболелась!».

Сердечко еще раз кольнуло меня, но я ничего не почувствовала, кроме легкого укола.

– Слышишь, хватит мне тут эрекцию Манту делать! Привил уже, достаточно! – огрызнулась я, понимая, что если мы и будем играть в доктора, то исключительно патологоанатома. Причем, им буду я. Хвост с сердечком на конце обессиленно лежал на полу, мол, сделал все, что мог! «В районе – эпидемия! Срочно всем прививки от ящура!». Может, попросить его расписаться в карточке, мол, девочка привита, все нормально?

Мне удалось вывернуться, и отойти на безопасное расстояние, недоверчиво поглядывая на любителя прививок. Хватит! Жизнь и так уже привила меня от идиотов! Сказала, не мочить! А очень хочется!

Демон смотрел как-то озадачено, я бы даже сказала с удивлением. Так обычно смотрят автомобилисты, когда на третьем СТО подряд им разводят руками, мол, все нормально, а почему не заводится – черт его знает! Я почувствовала духовное родство с ржавой папиной тарантайкой, которая даже после слов: «Ну, давай, хорошая моя!», глохнет прямо на светофоре.

На меня снова смотрели взглядом брошенного миллионера, которого пять минут назад послала куда подальше нищая провинциалка.

– Не может быть, – прищурился демон. Так и хотелось крикнуть: «Тихо! Идет мыслительный процесс!». – Знаешь, ты мне действительно очень понравилась… Мы, демоны, не верим в любовь. А уж тем более в любовь с первого взгляда…

Ага, зато в нее верят венерологи…

– Ладно, – красиво улыбнулся новый куратор, а потом взял мою руку и поцеловал. – До встречи. Вижу, женишок потрепал нервы. Ничего, пускай пока побудет статуей. Поставь его в уголок, чтобы никто не уволок, а сама отдохни…

Он исчез, подарив мне напоследок воздушный поцелуй.

Памятник нерукотворный «Принцеконю» занимал половину кухни. Он так и стоял, простерши длань в сторону уже благополучно сбежавших зрителей. Произведение искусства застыло с открытым ртом, вокруг которого летала большая муха. За мухой следили зрачки его глаз.

Я решила поставить его в коридор, двигая в сторону двери, пока не раздался глухой стук. Голова кентавра нежно соприкоснулась с дверным косяком. Ничего, на пару дней в хозяйстве пригодится! Я снова впряглась в коня, попыталась его слегка наклонить, но встреча с дверным косяком оказалась неизбежной! Бамс! Да! Случай тяжелый, клинический. Пока я возилась с конной статуей, в дверь позвонили, заставив меня прислушаться.

– Открой, Светочка! Это мы! – раздался знакомый голос. – Светочка, золотко, открывай маме дверь!

Я поплелась в коридор, на всякий случай, привстав и заглянув в дверной глазок, где отражалось расплывчатое лицо мамы и слышались детские голоса.

– Светочка! – потребовал мамин голос, а я с тяжелым вздохом щелкнула замком. В мою пострадавшую от личной жизни прихожую ввалилось мое семейство, включая мать и тетю Зину с выводком малолетних отпрысков.

– Вот, решили к тебе заскочить! Проездом! Какой кошмар! – ужаснулась мама, всплеснув руками, пока я пододвигала на видное место рулончики обоев и слипшуюся кисть, мол, я тут ремонт затеяла… Не обращайте внимания…

– Так я и знала! Все пропил! Все из дома вынес! – тяжело вздохнула мать. – Какой кошмар! Угораздило же тебя! Нас Свиридовы позвали в гости! Ну я сразу сказала, то ты с нами не поедешь! Папа тоже отказался, а я вот думаю, почему бы и не съездить! Сто лет уже не виделись! Да и к тебе заедем, проведаем!

– Мама, мама! Там конячка! – радовалась малышня, уже успевшая добраться до кухни. Пока я объясняла, что купила статую кентавра в полный рост «на подарок», дети его уже оседлали и с криками: «Иго-го!» и скакали на нем по всей кухне, пребывая в уверенности, что все подарки положены только им.

– И где же твой алкоголик? – вздохнула мама, осматривая квартиру и проходя в спальню. – Где этот изверг? Нет, ну надо ж было! Вот пусть только придет! Я ему устрою! Вот все выскажу!

– Ма-а-ам! – раздался топот детских ножек. – А где у тети Светы ножницы?

– А зачем тебе ножницы? – поинтересовалась я, но ножки уже убежали на кухню, пока родительница щедро делилась опытом совместного проживания с алкоголиком и многолетним стажем выведения из запоя.

Еще полчаса мне рассказывали, что он мне – не пара, не давая даже вставить словечко. Мне щедро сыпали примерами из жизни, рассказывали про каких-то далеких родственников с недалекими потребностями, в красках повествовали о судьбе какого-то водопроводчика Витеньки, который «мужик хороший, но» не очень стойкий к искушениям, особенно в день зарплаты.

– Ма-а-ам! – снова раздался топот детских ножек. На кухне что-то грюкнуло. – Я ему прическу сделала! А Славик отковырял…

– Ябеда! – донеслось обиженное с кухни, а ножки с возмущением убежали обратно.

– Выгнала я своего алкоголика, – буркнула я, пытаясь прорваться на кухню и попытаться отбить кентавра у ребятишек.

– Как? – почти хором ужаснулась мама и тетя Зина. – Как ты могла? Мужика выгнала? Да ты что! Посмотри на себя! Тебе уже тридцать! Где ж ты себе мужика–то найдешь теперь! А тут хоть какой-никакой мужик был!

– Так, я иду на кухню! – занервничала я, слыша как что-то гулко упало и послышалось: «Отрезай! Не видишь, болтается! Да режь! Ему не больно! – визжала Он же игрушечный!»

Что-то мне подсказывало, что и певцу, и танцору мешает одна маленькая деталь, а к утру меня разбудит высокий и пронзительный голос ангельской чистоты.

– Мы с тобой еще не договорили! – мама перегородила дорогу, а с кухни слышался детское капризное: «А я все маме расскажу! И тете Свете! Да! За то, что вы оторвали у него…». На этом тревожном моменте я стала прорываться на кухню со страшной силой, в надежде, что если не коня, то хотя бы часть принца удастся отбить, но мама всем своим телом и видом давала понять, что разговор не окончен!

– Да пусть играют! – миролюбиво заметила тетя Зина, махнув рукой в ответ на мои претензии. – Дети, что с них взять? Покатаются немного! Не убудет! Вот когда свои будут, вот тогда и будешь мне рассказывать, как воспитывать!

– Ма-а-ам! Я хочу стать парикмахером! Мам! Я сделаю из него принцессу – поняшку! – воскликнула детская курносая мордашка, появляясь в дверном проеме, который загородила моя мама. «Дай мне покататься! Ты уже три раза катался!» – слышалось с кухни. Раздался грохот, а потом возня.

– Это ты сломал! – звонко кричал детский голос. – Ты! Ты сломал! Я все маме расскажу! Ай! Маринка, ты чего! Ты что? Ему хвост подстригла? А ну дай-ка я!

– Ладно, мы поехали, у нас автобус через час! Рады, что увидели! Но ты на счет алкоголика своего не горячись! – заметила тетя Зина, будучи экспертом во всех животрепещущих для меня вопросах. – Ты точно с нами не поедешь?

– Зиночка права. Тебе деток пора уже, – вздохнула мама, ласково гладя меня по голове. – Дети – это радость! Нет большего счастья, чем деточки!

– Мама-мама! У него сопли! Дима пальцы ему в нос засунул, а там сопли! Сейчас Славик ему глаза проверяет! А то они текут! Мы в доктора играем! Лошадка немного болеет! Мам! А можно мы его с собой возьмем? А? Ну, мам! – как-то очень радостно доложили нам, снова убегая на кухню.

– Так, – возмутилась я, прорываясь через маму на кухню.

– Славик, Дима, Марина! Давайте, собирайтесь! Лошадку мы не берем! – быстро одевала деток тетя Зина, пока мама выкладывала мне на тумбочку завернутые в газету банки с огурчиками-помидорчиками. – Ничего не забыли? Ты где колготки испачкала?

– Мам! Она плачет! Лошадка плачет! Хочет, чтобы мы его забрали себе! Он будет у меня принцессой! – всхлипывала маленькая Марина, пока мама надевала ей на спину розовый ранец. – Пусть тетя Света нам его отдаст!

Рыдания «Хочу лошадку!» раздавались по всему подъезду вместе с убеждениями взрослых, что лошадку никто не отдаст, но они все удалялись, удалялись, пока не стихли. Я сглотнула, глядя на ножницы, брошенные на тумбочку, с которых свисали длинные волосы.

Я прошла на кухню, боясь даже смотреть в сторону несчастного. Кентавр стоял, привалившись к стене, глядя на меня такими глазами в которых читалась вся любовь к детям. Безграничная родительская любовь. Даже скупая слеза, текущая по щеке смотрелась очень кстати. От роскошной гривы волос осталось плешивое воспоминание. Теперь он выглядел, как жертва лысого садиста, который пошел учиться на парикмахера исключительно, чтобы мстить всем волосатым. Огромные, выстриженные газончики, локоны, которые валялись по всей кухне, открывали новые перспективы трудоустройства в переходе с лежащей на земле шляпой. Причем, подавать будут не только для того, чтобы заткнулся, но и из жалости. Покрасневший глаз, который немигающим взглядом смотрел в стену, пустил еще одну слезу. Прямо на лбу у него было нарисовано сердечко. То, что осталось от хвоста, можно было смело собирать в газетку. Маленькая пушистая кисточка, похожая на старый папин помазок для бритья, обнажала мускулистые задние ноги. Подвернутое левое переднее копыто и несколько внушительных синяков на торсе давали понять, что чужой цветник развернулся на славу. На спине у героя фломастерами был нарисован цветочек-татуировка, рядом красовались домик и кудрявое деревце. Таким татуировкам позавидует не только стоялец, но и сиделец. Какой-то треугольник с ручками и ножками украшал внушительный бицепс героя, а на груди было написано «Славик дурак!». Осталось заглянуть под коня, чтобы проверить свои самые грустные догадки, но было как-то неловко…

Я набралась смелости, понимая, что надо проверить дареного судьбой коня на предмет природой данных причиндалов, но меня привлекло что-то белое на полу. Осколок? Хм… Я наклонилась и подняла… зуб. Неподалеку лежали еще два. Стиснув свои зубы, грустно глядя на жениха, я пошла за табуреткой, дабы сделать то, что крайне не рекомендуют делать с дареным конем. Осторожно заглядывая в открытый рот, подсвечивая себе карманным фонариком, я поняла, что Шерлок Холмс из меня неочень, и где-то на полу лежит еще пара-тройка подарков для зубной феи. Хотя… Мне кажется, тут и до меня кто-то пытался прицельным ударом копыта поиграть в доктора. Судя по масштабам, ближайшее время работать я буду исключительно на стоматолога, причем года три не разгибаясь. Нужно было сказать что-то ободряющее, что-то хорошее, доброе…

– Эм… – смутилась я, глядя с жалостью на жертву детской любви, по чьим щекам текли слезы радости от возможного отцовства. Сразу видно, мужик уже готов. – До свадьбы заживет! Не волнуйся… Без зубов тоже поют… Правда, первый куплет все пытаются догадаться на каком языке… Если что – говори, что поешь на иностранном! Какие языки у вас там есть?

Как-то так. Чем могла, тем утешила. Тяжело вздохнув, я достала конфетку и положила ее кентавру в рот. Очнется, рассосет и хоть немного порадуется. Надо же как-то приободрить несчастного?

Я наскоро искупалась и обессиленно упала на кровать, уткнувшись в подушку. Не могу принять тот факт, что теперь вместо «наказанье мое» я слышу насквозь фальшивые дифирамбы. Кто-то выгуливает дежурные комплименты, запаривая меня очередной порцией лапши.

Я лежала и с дрожащей улыбкой вспоминала, как Дамиан закатывает глаза и выдыхает: «Наказанье мое!», как улыбается, как золотыми искрами невидимого костра вспыхивают его глаза в этот момент. И я точно знаю, что он что-то придумал. Что-то интересное и незабываемое. Я навсегда запомню пляж, поцелуи со вкусом шампанского, парк аттракционов и гонки по ночным дорогам… Дамиан… Никогда бы не подумала. Интересно, а есть ли у тебя сокращенное имя? Коротенькое и нежное, чтобы его можно было выдохнуть на ушко и закончить поцелуем. Маленькое имя, в которое можно вложить всю нежность? Может, Дэм?

Я шмыгнула носом, спрятала свое горе в подушку, роняя слезы и тихонько всхлипывая, проваливаясь в черную бездну снов и всякой сумбурщины, которая роилась вокруг меня неумолимым вихрем, оставляя пустоту и тревогу.

– А! – я дернулась, отпрянув от подушки в тот момент, когда мне приснился огромный, пушистый комар, у которого вместо хоботка было нечто похожее на шланг от пылесоса. Одна затяжка, и получай, история, готовую мумию для археологов. Где-то грустно подпирали стенку Дракула и весь кровососательный народ, причмокивая и понимая, что пока они розницей балуются, вокруг меня роится матерый оптовик. В тот момент, когда я устала отбиваться и убегать от огромного жужжащего, как древний пылесос, чудовища, оно настигло меня и решило вкусить на пробу пару литров моей кровушки.

– Ааааа! – орал донор, отбиваясь от внепланового забора анализов и задыхаясь от кошмара.

– Тише, девочка, тише, – меня прижали к себе и стали гладить по голове, пока я вздрагивала и пыталась успокоиться, уткнувшись в чужое плечо. Щелкнули пальцы, и комнату озарил мягкий свет свечей.

– Свет выключили? – зевнула я, сонно глядя на нового куратора и на свечи. – Опять? Вот сволочи! Да достали уже отключать! Будь другом, позвони на горячую линию! Там, по-моему, пять – пять – десять …

– Хм… Чувствую, не дадут, – как-то задумчиво, грустно и негромко заметил новый куратор, глядя на всю эту аварийную романтику.

– А вот это ты зря! Дадут, дадут! Куда денутся! Звони, там тетка сидит такая противная! – закатила глаза я, снова плюхаясь в теплые недра подушки. – Я что? Зря налоги плачу? Да за те налоги, которые мы платим, они всем горсветом дать должны, включая начальника.

Я протяжно зевнула и снова накрылась одеялом, надеясь, что на этот раз мне во сне выдадут дихлофос и фумигатор.

Свечи погасли, а я обняла подушку, пытаясь хотя бы во сне еще немного побыть чьим – то наказанием.

Мне снилось, что я – ведьма! Рядом терся большущий черный кот, в руках была метла, а вокруг – осенние листья. Я даже попыталась взлететь, предвкушая ощущение полета, пыталась колдовать, размахивая метлой и пугая кота, пока во сне не послышался голос: «Светлана! Вы когда-нибудь начнете убирать двор или нет? Вам за что зарплату платят?». Что-то коснулось меня, я дернулась и увидела свою комнату, усыпанную лепестками роз.

– Это для тебя, – прошептал мне вкрадчивый голос, пока я стряхивала с себя лепестки.

– До утра подождет? Сейчас подметать не буду, – буркнула я, тяжело вздыхая о том, что не купила пылесос по скидке. – Хотя, сам нагадил – сам убирай. Веник на кухне, совок в столе…

Я снова провалилась в сон, в котором почему-то у меня был черный пояс не только по вынесению мозга, но и по неведомым единоборствам. Самое обидное, что так считали все вокруг, радостно желая проверить силу моего удара. Пока ко мне спешили записаться в ученики, я щедро раздавала первые «пробнички» уроков.

– Эм! – раздался голос над ухом, заставив меня снова встрепенуться и сонно осмотреться вокруг. На кровати сидел мой новый куратор, глядя куда-то себе на штаны, на которых в ключевом месте темнела лужа. В руках у него был бокал.

– Ай-я-я-яй, – сонно пробурчала я. – Такой большой мальчик и в кровать! Фу! Пить меньше на ночь надо!

– Это было шампанское! – тоскливо заметил инкуб, показывая внезапно опустевшие по моей вине бокалы. Я уныло посмотрела на часы. Четыре утра.

– Шампанское по утрам, – зевнула я, взбивая руками подушку и снова падая в нее лицом и сплевывая заблудившийся лепесток. – Пьют только аристократы и денегераты. Определишься, кто ты, разбудишь!

Видимо, определился, потому что меня разбудило нежное поглаживание. Я простонала, открывая глаза.

– Да отстань ты от меня! – со стоном вздохнула я, снимая чужую руку с себя. Но рука все тянулась ко мне.

– Я пришел к тебе с приветом, – нежно улыбнулись мне, даря лучи «с добрым утром».

– Рассказать, что что-то встало! И на пару сантиметров приподняло одеяло, – огрызнулась я, пытаясь скинуть со своего одеяла одного посидельца с закосом под идеального мужика. Я и Доброе утро – две вещи чаще всего не совместимые. Нет, на выходных мы иногда с ним встречаемся, но это бывает очень редко, когда в гости заходит хорошее настроение. – Загляни ко мне в палатку одинокая туристка. Ведь походному оркестру позарез нужна флейтистка…

– Эм…, – заинтересовался местным фольклором мой новый куратор, явно предполагая другую реакцию.

– С одеяла слезь! – пробурчала я, пытаясь укутаться потеплее.

– Ну что ты делаешь! – изумился демон, когда я бесцеремонно выдернула из-под него одеяло. – Я тебе вообще-то кофе принес в постель! Французский!

Я посмотрела на перевернутую кружку и огромное пятно от кофе. Запах был, конечно, божественным, навевая мне мечты о Париже. Пятно тоже выглядело, как произведение ночного Пикассо, который обпикассил почти новый матрас. Вот теперь мне интересно, является ли хозяин ценителем искусства, или он будет первым человеком на моей памяти и совести, который выскажет свое «фе!» при виде коричневого авангарда. В этот момент мне как никогда хотелось быть подальше от искусства, я даже готова была прослыть очень неотесанным, необразованным и бескультурным человеком.

– Девочка моя, – меня погладили сквозь одеяло. – Я не хочу, чтобы ты расстраивалась… Понимаю, что ты переживаешь. До меня дошли слухи, что он сам захотел, чтобы его отстранили от работы…

Я приподнялась, чувствуя, что впервые в жизни мое сердце просто взвыло.

– Я понимаю, что тебя бросили… Не оценили, – меня нежно гладили по голове, а спутанные волосы, цеплялись за чужие пальцы. Ласковые глаза нового куратора смотрели на меня с нежностью. – Знаешь, я предлагаю…

Он приблизился ко мне, так словно мечтает поведать тайну мирового заговора.

– Отомстить ему, – на меня снова смотрели заговорщицким взглядом. – А для этого нам нужно…

– Знать его номер телефона! – согласилась я, глядя на идеального мужчину, который украдкой пытался сократить дистанцию между нами. – Мы разместим объявление: «Отдам почти даром детские вещи!». Этого будет вполне достаточно, чтобы ему пришлось сменить сим-карту и вздрагивать после фразы: «А бесплатно можно?», «А сами привезете? Просто у меня дети маленькие я даже на почту не могу выйти, а у вас машина и полторы тысячи километров на ней – пара пустяков!».

– Я не про это, девочка моя, – ласково улыбнулся демон, пытаясь приблизиться, словно для поцелуя. – Есть более интересный способ мести…

Я попыталась отстраниться и запахнуть халат, в кармане которого шуршал пакетик. Откуда он там взялся, я не помню. Кажется, это было очень вкусное печенье.

– Я предлагаю, – новый куратор подарил мне незабываемую улыбку влюбленного по уши мужчины. – Я предлагаю тебе очень страшный и при этом сладкий способ мести… Но, поверь мне, он его никогда не забудет…

– Значит, нам нужен адрес, – усмехнулась я, стараясь убрать свою руку подальше от чужой руки. – Ночью мы крадемся к его двери и высыпаем содержимое пакетика, который ты заранее заготовишь…

К моему лицу тянулась рука, а взгляд пытался растворить меня в нежности.

– Держи пакетик! Твоя задача – наполнить его! – я вынула из кармана дырявый целлофан. – Будет полный – скажешь. Пойдем мстить! Мстя наша будет очень страшна! Мы еще в почтовый ящик засунем половину! Пусть знает, как бросать девушку!

Нет, я прекрасно поняла мужской маневр. Где-то витает в воздухе гениальная идея, которая частенько ударяет в головы брошенцам и брошенкам. «А почему бы и нет? Я ведь ого-го! А меня не ценили! Ну я сейчас докажу, что в отношениях я – очень востребованный специалист! Настолько востребованный, что меня прямо сейчас кто-нибудь возьмет и востребует! Иди сюда, страдалец от френдзоны! Мстить будем! Пусть ревнует!».

– Да что ж такое! – взмолился демон, глядя на меня глазами побитого щенка. – Вот объясни мне! Я стараюсь тебя поддержать, стараюсь помочь тебе… Понимаю, как тебе тяжело…

– Тяжело мне было, когда сумки из магазина тащила с десятью килограммами картошки, – я бросила взгляд на нового куратора, который смотрел так, словно в моей квартире проходит конкурс пострадавших от моего произвола мужиков, а он – претендент на первое место. – Нет, ты главное, не расстраивайся. Понимаю, это – твоя работа… Но я слишком стара для таких пометов… Извини, полетов. И сейчас мне просто хочется побыть одной. Я догадываюсь о твоей профессии, поэтому держи свой профессионализм подальше от моей догадки.

– Ты о чем? – спросили меня нежно и честно сделали вид, что впервые слышат, как его почетно записали в почтенные представители древнейшей профессии. – Знаешь, я тут слегка переусердствовал с заклятием, которое наложил на твоего … хм… жениха. Он еще немного постоит так, ты не против? … Ладно. Да, сознаюсь, я – инкуб. Но… когда на тебя не подействовали мои чары, даже укол хвостом, я понял простую истину… Ты мне очень нравишься, девочка. Настолько, что я готов сделать тебе подарок!

А на табуретку лезть не надо? А то мало ли? Я могу и стишок рассказать, причем такой, что сразу в качестве подарка мне выдадут веревку с мылом! Пожалуй, обойдусь без подарков! Хотя нет, постойте! Подарите мне крепкие нервы! Они мне очень пригодятся. И, если не затруднит, сердце, которое не умеет любить, не умеет болеть и страдать. Я даже сделаю вид, что мне очень понравился подарок.

– Но взамен, ты подаришь мне поцелуй, – с улыбкой прошептал инкуб, осторожно потянув поясок моего халата в свою сторону. Торг, надеюсь, уместен? – Как на счет одного поцелуя? Как на счет любви и ласки?

– Хм… Я предпочитаю надежду и норку, – грустно ответила я, а потом улыбнулась. – Хорошо, я согласна… Люблю, когда целуют спинку… Только нежно…

– Договорились, – страстно прошептали мне, лаская пальцами мою руку. – Договорились, моя девочка…

В глазах инкуба летели лепестки роз, гремели фанфары, горели вражеские знамена. Крепость пала! Ура, товарищи! Ура!

С дьявольской улыбкой, распространяя головокружительный запах сладкого томления, он закрыл глаза. Я отвернулась, даря ему нежнейшую улыбку из всего кокетливого арсенала, которым можно накрыть любую вражескую позицию, и подол от халата, который инкуб тянул на себя.

– Но только спинки! – прошептала я, чувствуя, как рука нежно убирает мои волосы, а кроватные скрипы намекали на то, что один марафонец пытается сократить дистанцию до расстояния вытянутых губ.

– Я думаю, – коварно шептали мне сладко-сладко, приспуская с моей спины халат. – Поцелуем спинки мы не ограничимся…

– Ну… – томно протянула я, закусывая губу, чувствуя, как мне наглаживают коленочку, полируя ее до блеска лучше любой бритвы с тремя лезвиями.

Упс! Я резко отклонилась, а спинка кровати подставила лакированную доску в предвкушении целовательного экстаза! Такого трогательного и неожиданного поцелуя я не видела даже в мелодрамах! Спинка кровати смутилась, заскрипела, мол, сударь, как вы могли, а я снова натянула халат, потуже затягивая пояс.

– Итак, поскольку поцелуем спинки мы не ограничимся, как на счет поцелуя ножек? – игриво заметила я. – У меня еще много мебели осталось нецелованной! Не умирать же шкафу девственником? Ты как считаешь?

Так тонко я еще никогда не намекала мужику на то, что он – дятел. Кровать под инкубом жалобно заскрипела, мол, куда же ты, любимый, но он встал и исчез, оставив ее в расстроенных чувствах. Она ведь действительно верила, что у них все только начинается! А тут «прости, прощай!». Неблагодарный дятел улетел, но обещал вернуться.

От нечего делать я встала, заварила кофе, посмотрела на статую кентавра, об которую споткнулась раза четыре, и поняла, что ей здесь не место. Ну не по фень-шую! Мало того, что она загораживала стратегически важный шкаф с остатками посуды, так еще и …

Хлоп!

Я зажмурилась, глядя на лежащего, на полу кентавра, которого случайно задела дверцей шкафа. Рядом с ним валялся вылетевший зуб. Я осторожно подняла зуб, достала из шкафа суперклей и предыдущие зубы, спрятанные на всякий случай, заглянула в пасть дареному коню и стала бережно приклеивать каждый. Нет, ну а вдруг потом претензии ко мне будут? Мало ли? В суд подаст за тяжкие душевные и тяжкие телесные? Я сейчас не настолько богата, чтобы выплачивать моральную компенсацию!

Завинтив крышку от клея, я потащила кентавра в коридор. Не с первого раза, но раза с третьего, методом проб и падений, я сумела вытолкать его в «стойло». Осталось выбрать место, где будет стоять мой конь в пальто до тех пор, пока заклинание перестанет действовать, или срок свидания не подойдет к концу.

Пока дизайнеры интерьеров доставали блокноты, ручки и альбомы, внимательно следя за тем, как правильно размещать статую кентавра в полный рост в интерьере современной хрущевки, я, потея и сопя, устанавливала дареного коня между тумбой и шкафом. Протянутая рука со сломанным пальцем, почему-то навевала мне соблазнительную мысль о том, что вешалки бывают разные и расколдовывать его вовсе не обязательно. Я поправила пальто, застегнув его на все пуговицы, чтобы бедняга не мерз, подперла его тумбочкой и полюбовалась на свою работу. На фоне недавно поклеенных обоев, похожих на цветочную полянку стоял мужественный конь в пальто. По-моему, миленько получилось. На его руке висела старенькая ковровая дорожка, которая была извлечена из шкафа для прикрытия вздувшегося пола в стиле «Дорогая моль, кушать подано!».

Пока привередливая моль грустно воротила нос от этого доисторического и плешивого ковра-самолета, я понимала, что в моей жизни еще не было никогда такой мощной поддержки в такую трудную минуту.

На руке кентавре уже побывало ведро, тряпка. Он даже успел поработать памятником всем дворникам, протягивая миру старый веник. Но карьерный рост на этом не закончился. Бейлис пошел на повышение, и решил возглавить профсоюз уборщиц, сжимая в руке швабру. Судя по взгляду, он призывал «подметалиев» всех стран объединиться против тех, кто любит ходить по свежевымытому и, в качестве наказания, вырвать им ноги по самые подмышки.

В шкафу была найдена пыльная и старая лампочка, которую я решила ввинтить в коридоре, вместо той, которая переедет на кухню. Пока я возилась с табуретками, лампочка мне категорически мешала. Она норовила скатиться вниз с тумбочки, поэтому я прикидывала, куда бы ее засунуть, чтобы потом было легко взять. Открытый рот кентавра как бы намекал, что место я выбрала удачное.

– Подержи пока, милый, – запыхавшись, попросила я, засовывая лампу ему в рот и карабкаясь на шаткую табуретку. – Так, что у нас тут?

Я стала осторожно вывинчивать старую лампочку, пряча ее в карман, а потом потянулась за новой…

– Отдай! – настояла я, пытаясь вынуть из чужого рта злополучную лампочку, но чужие челюсти ее не отдавали. – Я кому сказала! Плюнь!

Судя по глазам жениха, он очень хочет побыть холостяком. Да что там! К его обету бесплодия добавился обет безбрачия. Я вздохнула, предпринимая еще одну попытку вытащить лампу из чужого рта.

– Да ладно, не переживай! – я слезла и ободряюще похлопала по крупу хозяйственного мужика, прикидывая, где у меня лежит хозяйственное мыло.

Я мылила лампочку, пыталась хоть немного разжать челюсти, засовывала мыльные пальцы и осторожно тянула хрупкое стекло на себя.

– Потерпи, – я закатала рукава халата, понимая, что пена, стекающая по уголкам рта несчастной жертвы хозяйственного произвола и бешеные глаза, которые сошлись на переносице, навсегда останутся на моей совести.

– Одну минутку! – я снова пыталась ободрить страдальца, который судя по красноречивому взгляду, решил, что гений должен быть одинок. – Это будет не больно! Я постараюсь осторожно!

В моих руках уже были старые, ржавые щипцы, найденные в шкафу. Гений уже твердо решил остаться одиноким до конца своих дней, а судя по ужасу, застывшему в глазах, скоро он станет классиком.

Впервые попытка и пытка стали почти синонимами. Я осторожно вытерла пену вокруг рта «группы поддержки» и ввинтила старую лампочку обратно, украдкой бросая взгляды на новый торшер. Вот он, первый мужик, который мне реально светит! Причем, в буквальном смысле.

Умаявшись за день, я легла спать, обнимая подушку и вспоминая, как однажды проснулась от нежного поцелуя. Этот поцелуй все еще таял, словно первый снег на моих губах, заставляя меня стиснуть зубы от душевной боли. Если бы я знала, что это была наша последняя встреча… Если бы кто-нибудь мне сказал, что мы видимся в последний раз, то я бы … Я бы не отпустила его руку. Я бы держала ее. Вцепилась бы и держала. Молча… Просто держала бы его за руку, чувствуя тепло его ладони. Даже если бы нас растаскивали все демоны ада, я бы держала, потому что не хочу его отпускать, потому что не хочу его терять. Даже если он храпит по ночам, как паровоз, раскидывает по комнате носки, сидит в туалете часами… Я бы держала. И нас бы не разлучили. Ведь разлучить людей можно только тогда, когда один разжимает руку.

Снился мне чудесный сон, как будто в полной темноте меня нежно целуют, слегка приоткрывая мои губы и страстно обжигая прерывистым дыханием. Нежные руки прикасаются ко мне, вызывая мурашки по коже от каждого прикосновения. По щекам текли слезы, которые осторожно стирали теплые пальцы, словно уговаривая меня больше не плакать. Я соглашалась, понимая, что плакать уже нет смысла, но по щеке снова катилась холодная слеза, которую ловили теплым поцелуем, успокаивая меня со всей нежностью, которой мне так не хватало.

Я чувствовала, как ко мне прижимаются щекой, приподнимая скользящим движением по моим ногам подол халата. На моем колене запечатлели поцелуй, заставивший меня свернуться клубочком. Я понимаю, что это – всего лишь сон, поэтому не хочу, чтобы он заканчивался. Мне нужна эта нежность, о которой никто никогда не узнает. Тайна, которая растает с первым солнечным лучом. Моему плечу дарили поцелуи, заставляя ненадолго забыть о моей боли.

– Что ж ты делаешь? – шептала я во сне, чувствуя, как слезы снова и снова катятся из моих глаз.

Сон стал приобретать краски, расцветая изысканными шелками и трепетными свечами, которые освещали теплым светом роскошное ложе, имеющее мало общего со старой двуспальной кроватью, собранной из двух односпальных. Вместо моих простыней в ляповатый цветочек тело ласкали мягкие шелка. На столике стоял натюрморт, достойный кисти великого художника. Спелый виноград сочился сладким соком, огромные аппетитные персики, которые продаются с комплиментами от продавца, не умеющего ни склонять слова, ни девушку к сожительству, манили мой авитаминозный организм вкусить свежую порцию витаминов.

Нет, мне в жизни снилось много приятных снов. Почему-то их периодичность их иногда совпадала с моими опозданиями на работу, но это был особенный сон, такой уютный и теплый, наполненный нежностью и любовью.

В комнате никого не было, а я чувствовала, как меня снова обнимают, нежно, словно порывом ветра, укладывают в постель, даря невидимые и сладкие поцелуи. Время тянулось медленно, словно мед, струящийся с ложки, дурманящий запах благовоний кружил голову, опьянял и не давал вздохнуть. Невидимая прелюдия собиралась перерасти в нечто большее, как вдруг… раздался такой грохот, словно на меня обвалился потолок. Я встрепенулась, чувствуя, что поцелуи прекратились. Послышался топот копыт и мычание.

Интересный поворот сюжета! Это только у меня во сне посреди постельной сцены появляется буренка? Или это намек, что пора брать быка за рога?

– Ыыыы! Ыыыы! – где-то мучилась бедная коровка, внезапно решившая, что эротический сон – это то самое место, в котором она непременно должна быть главной героиней. – Ыыыыы!

Дверь распахнулась, свечи погасли, я дернулась, чувствуя, что отталкиваю кого-то вполне телесного и слегка возмущенного моим внезапным порывом.

Я бросилась к включателю, пытаясь на ходу завернуться в простыню, включила свет и увидела интереснейшую картину. Посреди комнаты стоял кентавр с лампочкой во рту, издавая такие звуки, что все коровы тихо помирали от зависти, а одинокий бык с надеждой посмотрел в нашу сторону, радостно сообщив, что нашел свою невесту. На кровати спешно пытался одеться мой новый куратор, бросая на меня странный, задумчивый взгляд, как будто в разгар любовной сцены я шепнула на ушко, что венерических уже не боюсь, ведь твоя зараза к моей заразе вряд ли прилипнет. На моей руке горел странным светом перстень, заставляя щурится и разглядывать с удивлением, проступившие неведомые письмена.

– Ыыыыыы! – с негодованием промычал Бейлис, как бы намекая, что в чужом хозяйстве он уже пригодился, и хочет убраться отсюда подобру – поздорову, переживая за свое, родное.

Вот не могу понять, что его больше огорчило? Лампочка во рту или невеста с другим?

– Ыыыыы! – снова разошелся Бейлис, пуская мыльные пузыри.

– Чего ты пенишься? – усмехнулся новый куратор, бросая злобный взгляд на «А что это вы тут делаете?». – Держи от меня подарок, идиот!

Один щелчок пальцев, а голове страдальца появились вполне себе роскошные оленьи рога, которые чуть не процарапали мне потолок.

– Это тебе маленький подарок, – усмехнулся инкуб, а потом посмотрел на меня, застегивая рубашку. – Ну что ж… Испытание ты прошла! Молодец! Не ожидал!

– Слушай, я – не оргазм, чтобы меня испытывать! И не атомная станция! – возмутилась я, неприязненно глядя на ловеласа и чувствуя, что меня передергивает. – Я хочу прекратить игру! Мне уже надоело! Я согласна на венец безбрачия! Согласна, что от меня мужики будут шарахаться! Никого я не буду выбирать. Хватит! Я устала! Я уже всех посмотрела, и мне никто не нравится.

– Нет, не всех, – заметил инкуб, улыбаясь. – Знаешь, девочка моя, я действительно должен был тебя соблазнить, но, как видишь, ты устояла. Не знаю, каким чудом…

– Ыыыыы! – подало голос чудо природы, ощупывая переизбыток кальция в организме и ужасаясь. Зря он переживает! На рогах поместится даже не венок, а целый лавровый куст!

– Значит, он сделал правильный выбор. Понимаешь, – мой куратор присел на кровать, глядя на меня с уважением, – демоны влюбляются редко, а ценными специалистами в аду не разбрасываются направо и налево. Но раз ты прошла испытание, ты заслужила свое счастье. И следующий жених…

Мое сердце сделало несколько глухих ударов, прежде чем послышался конец фразы.

– … тебя не разочарует, – усмехнулся новый куратор. – Пойдем, олень. Или ты все-таки надумал жениться на этой прекрасной девушке?

– Ыыыы! – кентавр округлил глаза, икнул и показал пальцами на лампочку, а потом растворился в воздухе вместе с инкубом, оставив меня с маленьким огоньком надежды, который вспыхнул теплотой в моей груди.