Глава двенадцатая
Рано утром меня разбудили трели мобильного. Звонила Маргарита Васильевна. Я тут же схватила телефон, перепугавшись, что что-то случилось, но оказалось, что княгине испачкали выходное платье, и требовалось новое.
- Для платного центра здесь слишком косорукие медсестры, - без лишних эмоций сообщила мне Маргарита Васильевна. - Я не успела надеть домашнее, как ко мне пришли брать анализ крови. И теперь рукав пахнет той дрянью, что они используют для дезинфекции. Чем им не угодил спирт?
Миша ещё валялся в кровати, когда я вернулась.
- Кто там?
- Маргарита Васильевна. Мне надо в поселок.
- Что случилось? - Михаил вскинул голову и встревоженно посмотрел на меня.
- Ничего страшного. Ей испачкали платье, и она просит привезти другое. И другие ботинки. И другую цепочку. В общем, мне надо ехать.
Миша уронил голову обратно на подушку и пробубнил что-то похожее на "всегда так".
Я быстро собралась, выпила стакан воды, оглядывая новенький стенд и коллаж с фотографиями, закрывающий дыру в стене.
- Сам сделал или кто помог? - спросила я, услышав позади шаги.
- Сам. Здесь убираются девчонки из клининговой фирмы, но это явно не их профиль, - Миша обнял меня сзади и положил голову на плечо. - Подождешь пять минут? Я оденусь, и поедем вместе.
- Ты не занят? Не хочу тебя напрягать.
- Не занят. У меня в доме тоже есть кое-какое дело. И тем более, твоя машина осталась у парка.
Я промолчала, вытаращив глаза. Молодец, вообще забыла о своей несчастной, брошенной боевой подруге.
- Точно... Значит, буду ждать тебя.
Ранним утром предпраздничного дня в городе было пусто. Мы доехали до дома рекордно быстро. Я очень торопилась - знала, что Маргарита Васильевна будет в дурном настроении, пока не получит желаемого. Поэтому, на ходу скинув верхнюю одежду прямо на обувницу, я поспешила в дом. А навстречу мне выскочил истошно орущий Мозес.
Я забыла о коте.
- Боже мой, ребенок, прости, - я взяла его на руки и, наглаживая по спинке, повернула на кухню. - Ты же голодный. И горшочек грязный. Вот я дура!
Повелась на мужика - забросила кота. Кошмар.
Мне было дико стыдно и обидно за младшего брата, поэтому я наложила ему еды в целых три тарелки. Поменяла воду и наполнитель, благодаря свою ещё не совсем дырявую память за то, что хотя бы не забыла закрыть дверь в гостиную. Пока Мозес, мурча, ел, я прошлась по первому этажу, выискивая беспорядок, кучки и лужи. Но нет, котенок чинно делал все в горшок.
- Какой умница, надо же, - бубнила я под нос, поднимаясь наверх. Дверь в комнату княгини была открыта. Я заглянула внутрь.
Миша сидела на кровати княгини в окружении каких-то бумаг и читал одну из них.
Я глянула на открытый секретер - маленький шкафчик между полками, где княгиня хранила то, что считала слишком дорогим даже для своих глаз.
- Миша, что ты тут делаешь?
- Читаю, - резко ответил Михаил.
Его тон меня смутил.
- Эм... Вижу. Чужие письма?
Он ничего не ответил - не отрывал взгляд от строчек, пока не дочитал до конца. Перевернул лист, вздохнул и, отшвырнув его, протер ладонями лицо. Только потом поднял глаза на меня.
- Маргарита Васильевна будет не в восторге от того, что ты здесь устроил.
Михаил оглядел разбросанные бумаги.
- А мы ей ничего не скажем. Она же любит тайны.
- Миша, в чем дело?
Он хмыкнул, поднялся, походил по комнате, выглянул в окно. Я терпеливо ждала ответа.
- Хотел найти фотографию поместья, - наконец, произнес Михаил, повернувшись ко мне спиной. - Старую фотографию. По которой ты бы нарисовала бабушке картину. А потом нашел это.
Он дернул головой, указывая на разбросанные по кровати и полу письма.
Я подняла один листок. На неразлинованной бумаге мелким, аккуратным почерком кто-то не поленился написать целую повесть.
"Уважаемая Маргарита Васильевна! Простите, что снова беспокою вас. Вы не отвечаете мне, но письма доходят, я знаю. Я не вправе оспаривать вашу ненависть. Я сама ненавижу себя. Но иначе ничего бы не...".
- Это письма моей матери, - раздраженно произнес Миша, и я принялась складывать листок. - Она какое-то время писала нам. По-старому, с конвертами, открытками и кучей марок. Потом перестала. Точнее, бабушка нам больше эти письма не показывала.
- Почему? - спросила я. - Чтобы не питали ложных надежд?
- Если бы. Но дело не в этом. Мать перестала писать именно нам, эти послания - только для бабушки.
Миша отвернулся от окна, шагнул ко мне и, присев на корточки, провел ладонью по листкам.
- Это все... Очень неприятно.
- Что именно? Я тебя не понимаю.
- Тут письма про меня. Много писем о том, что... Что она сделала. Того менеджера, который нашел меня, прислал ее тогдашний любовник... Представитель фирмы-промоутера в Европе. И мой первый контракт... Её рук дело. Её связи. Её... Черт, что за дерьмо!
Он швырнул листок и, вскочив на ноги, снова отвернулся.
- Правильно, - заключил с горечью и зло. - Я же был середняком среди любителей. Без нее никто бы не обратил на меня внимание.
- Миша... Свою карьеру ты строил сам. Сейчас ты - лучший. Никто бы не стал в тебя вкладывать столько денег, кем бы ни была твоя мама, если бы не разглядел в тебе потенциал. Эти люди - профессионалы. Как и ты теперь.
- Да, наверное, ты права.
- Не зачем растраиваться, - я поднялась и, подойдя к Мише, положила руки на его плечи. - Не переживай.
- Не буду, - после короткого молчания он вздохнул и, повернув голову, губам коснулся моих пальцев. Я в ответ чуть сжала его крепкое плечо.
- Ничего не изменилось. Ты там, где должен быть.
- Не надо было читать эти письма, - вздохнул Миша.
- Согласна. Их писали не тебе.
- Я лучше уберу это все.
- Я тебе помогу.
Когда я складывала письма в секретер, Миша протянул мне фотокарточку.
- Вот. Нашел ее.
Я осторожно коснулась шерховатой поверхности фотографии. Она не была черно-белой, а какой-то желтоватой или даже зеленоватой, но это не имело значения. Вместо руин я видела теперь широкую лестницу и мощные колонны, раскрепованный, изящный фронтон над ними, веранду в тени деревьев, склоняющихся к длинным, до самого потолка, окнам. И жизнь теней за их стеклами.
- Оно огромное, - прошептала я, и, убрав карточку, поспешила к окну. Отодвинула штору едва ли не рывком - так мне не терпелось теперь увидеть останки некогда. великолепного здания. - Миша, а вон те куски - это колонны?
- Похоже на то, - Белоозеров встал рядом со мной, придерживая шторы.
- А этот? - ткнула я пальцем в стекло.
- Не знаю, - Миша жил своими проблемами, и моего энтузиазма не разделил.
- С ума сойти. А вот эти окна - зал? Там, наверное, устраивали балы.
- А теперь растут яблони.
- А теперь... - я опустила карточку, не договорив.
Что разрушило это мощное с виду здание? Пожар во время революции, в котором едва не погибли хозяева? Бомбежки в сорок первом? Жители соседнего посёлка, кирпичами поместья закладывающие дыры собственных домов? Ядро экскаватора, когда землю выкупили под поселок?
И от былой красоты остались лишь руины.
Так жаль.
Как часто я слышала эти слова.
- Вера, - Миша протянул мне мобильный. - Бабушка звонит.
Я вздрогнула и растерянно посмотрела на свой телефон в его руке. Даже не вспомнила, что зашла сюда с мобильным.
- Ты в порядке? - спросил Миша.
- Да, - рассеянно ответила я.
Ничего не поделаешь - все мы живем на руинах, которые тоже когда-то были крепкими, красивыми зданиями. И кто виноват, что о былой красоте, жизни и счастье могут напоминать одни осколки?
- Да, Маргарита Васильевна?
- Мне долго тебя ждать?
- Уже еду!
Мне захотелось поскорее сбежать отсюда.
* * *
- Мне кажется, ты расстроилась раньше времени, - мы сидели у кабинета лечащего врача Маргариты Васильевны и ждали приема. Результатов на руках у меня не было - до их оглашения данные передавались только лечащему врачу.
- Вовсе нет - коротко ответила я.
- Как скажешь, - княжна пожала плечами. - Но все равно ты выглядишь слишком грустной.
- Мне не дает покоя один вопрос.
- Слушаю тебя, Вера.
- Почему вы не снесете руины? - спросила я. - Они, если быть честной, выглядят ужасно.
Княжна вздохнула.
- Это сложный вопрос, Вера. Я не застала дом, где жила моя мать, но я много слышала о нем. Все мое детство прошло в мечтах о возвращении в поместье. Мне хотелось балов, свечей, прогулок по веранде под лунным светом. Я чувствовала, что тот мир, где мы жили, был нам чужим. Враждебным. Впрочем, через некоторое время он стал таким для всех.
Княгиня кивнула сама себе и, помолчав, заключила:
- Это очень хорошо, когда есть дом. Свое гнездо, в которое стремишься вернуться. Там я чувствую связь - с матерью, бабушкой, с самой землей. Пара дней вдали от дома - мне будто становится хуже.
Она грустно улыбнулась.
- Раньше я не была такой сентиментальной. Наверное, с возрастом меня потянуло к корням.
- А я продала квартиру своих родителей... - зачем-то сказала я.
Маргарита Васильевна помолчала, раздумывая, а потом ответила с некоторой тоской в голосе.
- Мама мне говорила, что память - это хрустальный шар, и у каждого под колпаком то, чем он больше всего дорожит. Для меня это внуки, родная земля, воспоминания о муже. Ты, к слову, купила мне книгу для дневника?
- Да, как вы просили. Она в машине.
- Хорошо... Я тебя озадачила? Думаешь теперь, что в твоем шаре?
Я кивнула, но не ответила. Потому что поняла - в моем шаре были только памятники на могилах. И как я могла пустить кого-то дорогого мне в этот шарик теперь, не боясь, что вскоре его тоже накроет мраморная плита?
Может, я слишком долго жила в чужих трагедиях, пытаясь забыть о своих?
И трагедий стало слишком много.
- Маргарита Белоозерова, проходите.
Я так часто присутствовала на подобных приемах, что, переступая порог кабинета, уже знала о результатах обследования. Доктора, обладая недюжей выдержкой, порой по несколько раз на дню озвучивая пациентам смертельные диагнозы, все равно каждый раз готовились и собирались сказать правду.
Несколько дежурных фраз, перечисление анализов и...
- Мне очень жаль, Маргарита Васильевна. У вас болезнь Альцгеймера.
Княгиня чуть улыбнулась.
- Помилуйте, доктор. Мне восемьдесят лет. В наше время счастье, что подобный диагноз настиг меня в столь преклонном возрасте.
- Но лечиться все равно надо.
- Конечно. У меня есть помощница, которой вы все объясните. Я ведь могу и забыть.
- Хм... Давайте для начала посмотрим, насколько велико поражение...
Выйдя из клиники, Маргарита Васильевна остановилась подышать воздухом. Вздохнула глубоко и поморщилась.
- Вера, мне нужны сигареты.
- Нет, не нужны, - я показала рецепты на лекарства. - Вот список первой необ...
- Хватит, - она отмахнулась. - Я сутки дышала больничным смрадом, мне нужно ощутить вкус жизни. Не спорь, пожалуйста. Эти твои нравоучения такая чушь теперь.
- Вовсе не чушь. Вы понимаете...
- Не понимаю и не хочу понимать. А пойму - все равно забуду.
- Нет! Вы... Вы куда? Маргарита Васильевна?!
- В вон тот супермаркет. И дай мне руку, а то я поскользнусь.
Я поймала княгиню под локоть.
- Вы понимаете, что курение только усугубит течение болезни?
Маргарита Васильевна молча пожала плечами.
- Так что тогда? - продолжала возмущенно вопрошать я. - Зачем делать себе хуже?!
- Потому что лучше сделать уже не смогу.
Миша ждал нас дома. Когда мы вошли в гостиную, он поднялся навстречу и вопросительно посмотрел сначала на меня, потом на бабушку.
- Как дела?
Маргарита Васильевна прошла мимо него. Села на диван, взяла пульт.
- Миша, у меня болезнь Альцгеймера. На этом все. Никакого сочувствия, никакого особого отношения, никаких попыток что-то предпринять. Я получаю лечение. Все нужное сделает Вера.
В гостиной повисла тишина. Маргарита Васильевна, не дождавшись ответа, повернулась к внуку.
- Обещай мне.
Миша вздохнул. Исподлобья глянул на бабушку.
- Насчет первых двух твоих требований - не сомневайся. Но не проси меня ничего не предпринимать. Я не смогу сидеть, сложа руки.
- Миша, мне не нужна твоя помощь.
- Теперь тебе...
- Не продолжай, - она резко вскинула руку. - Молчи, пока я не выгнала тебя. Ты и так здесь надолго задержался. Помни - тут ты гость. И тут все живут по моим правилам.
- Будут жить, пока ты не начнешь их забывать! - в сердцах бросил Михаил и, открыв рот, сам ужаснулся своих слов. - Прости...
- Забывать что? - сухо поинтересовалась княгиня. - Правила или гостей?
- Ба, я не хотел...
- Ты нарушил два требования. Сразу. А я просила тебя, надеясь что ты-то меня поймешь, - княгиня закинула ногу на ногу и поправила подол платья. - Всего доброго, Миша. У тебя есть свой дом.
- Ба, пожалуйста, прости. Но я только хочу...
- Мне неважно, что хочешь ты, если не научился меня слушать до сих пор. Можешь идти.
- Да что ты делаешь?! Зачем меня выгоняешь? Почему я всегда не в курсе... - Миша посмотрел на меня и осекся. Я стояла за спинкой дивана, позади Маргариты Васильевны, и прижимала указательный палец к губам, красноречивым жестом призывая к молчанию.
Миша выдохнул, опустил плечи.
- Как знаешь, - бросил то ли мне, то ли княгине и вышел из гостиной. Через мгновение хлопнула входная дверь. Ещё через несколько минут мы услышали скрип шин по снегу.
Маргарита Васильевна повернулась ко мне, едва заметно улыбаясь .
- Как получается у тебя держать этого зверя в узде? Я, право, думала, сейчас он начнет орать и, возможно, пошвыряет вещи.
- В этой ситуации? - усомнилась я. Ссора-то высосана из пальца.
- Он и не при таких спорах выходил из себя.
- А мне кажется, он очень терпелив, - заметила я, вспомнив Мишины перепалки с отцом и Олегом. Да и с Юрием он вел себя вполне прилично.
- Чем дольше он мается от безделья, тем несдержанней становится, - Маргарита Васильевна похлопала по дивану. - Садись ко мне. Я расскажу тебе одну историю об этом мальчике.
Я уселась по правую руку от княгини и замерла, навострив уши.
- Саша, старший из моих внуков, уехал из России давно, - начала Маргарита Васильевна. - Как только смог - сразу же сбежал. Он похож на отца - ему никогда не нужны были чужие проблемы, даже если они касались семьи. Саша всегда жил только для себя. Возможно, со временем это изменится, но пока он - типичный эгоист. Миша никогда таким не был. Он подчас несдержан, и помощь его часто оборачивается боком, потому что прет он напролом. В одном из боев он повредил руку, серьезно, до перелома. Рассорился с тренером, который обругал его за рискованные приемы, натворил нехороших дел... В итоге бросил все и приехал сюда. Соня ещё училась в университете. Это, кстати, было не так давно, как мне бы хотелось...
Маргарита Васильевна поджала губы и помолчала.
- Есть дети, которые, чтобы заслужить похвалу родителей, из кожи вон лезут, прыгают выше головы и живут той жизнью, которую им выбирают отец и мать. Трое моих внуков - совсем другие. Их бросили, и любовь и одобрение им стали не нужны. Только мальчикам оказалось легче отвернуться от чувств, нежели маленькой девочке. Соня до сих пор ищет себя. С Мишей у них небольшая разница в возрасте, и, пока он был в России, она ходила с его компанией. Миша оберегал сестру от любых шагов, обдуманных и не очень. Я сама удивляюсь, как долго терепела она его надзор. Терпела, терпела, да не вытерпела - стала встречаться с его соратником по команде. Миша все сделал, чтобы ребята расстались. Считал, что тот парень Сонечке не пара. Соня обиделась, плакала, ругалась. А потом Миша уехал - быстро и без оглядки. И Соня начала жить сама по себе. Училась она исправно, гуляла с парнями, чтобы не скучать. И вот в ее жизни появился преподаватель кафедры изобразительного искусства, лет на пятнадцать ее старше. Солидный, красивый, талантливый, сын чиновника высокого полета. С женой и детьми. Она мне рассказала про него. Я поругала, и Соня замолчала. А потом случилась авария, без пострадавших, но с порчей чужого имущества. Тот мужчина был за рулем. Пьяный, конечно. Соня пересела на водительское, и приняла вину. К тому моменту вернулся Миша, злой из-за собственных судебных разбирательств, возможной дисквалификации и с больной рукой.
- Взрывоопасная смесь, - заметила я.
- Необычайно. Соне нужны были помощь, деньги, связи. Она обратилась к мне, Миша узнал, хотя мы пытались скрыть от него эту проблему... Сонин любовник очень ловко ушел в сторону, оказался и не при делах вовсе... Миша, конечно, решил с ним разобраться.
Маргарита Васильевна опустила глаза, посмотрела на свои руки.
- Если бы об этом стало известно, Мишу бы посадили. Но разбитое лицо тот преподаватель посчитал небольшой платой за Сонино самопожертвование. А, может, испугался, что всплывет правда. Денег он ей все равно не дал. А Соня... Соня нашла нового мужчину. Потом ещё одного и ещё. С Мишей она поругалась вдребезги, он обиделся смертельно, а я попросила его впредь не лезть в жизнь сестры. Лучше я помогу ей сама, чем он снова наломает дров. Его лучше вообще не просить о помощи. Ты понимаешь, о чем я?
- Да. Но Мишу я таким не знаю.
Маргарита Васильевна внимательно посмотрела на меня и необычно тепло улыбнулась.
- А я его не знаю таким, каким он становится сейчас. С тобой.
- Вы не против...
- Конечно же нет. Ему никогда не доставало терпения, мягкости, чуткости... Люди меняются, Вера. А в какую сторону зависит от тех, кого они любят.
Миша вернулся - поздно ночью. Я не спала - зачем-то ждала. Как оказалось - не напрасно. На цыпочках, босиком вышла на веранду. Миша сидел на кушетке, откинувшись на подушки и пил...
- Пиво? - я подняла банку и поморщилась.
- Пиво, - он перехватил мою руку и потянул к себе. Придерживая банку, я села на его колени. - Будешь?
- Нет, не хочу.
Михаил забрал у меня пиво, сделал пару глотков и отставил банку на подлокотник.
- Бабушка обиделась? - спросил шепотом, обняв меня.
- Нет. Она слишком хорошо тебя знает, чтобы обижаться на такую мелочь.
- А ты? - Михаил поцеловал меня за ухом. - Хорошо меня знаешь?
Я обернулась и посмотрела на собеседника. Он улыбался.
- Совсем не знаю.
Миша вздохнул и, прижав меня к себе, положил подбородок мне на макушку.
- Как мне помочь бабушке?
- Выполнить ее просьбы.
- Это не просьбы - требования.
- Значит, она вправе требовать.
- Я тоже вправе, - он помолчал, а потом добавил, сухо и безапелляционно. - Я заберу ее с собой, в Штаты.
Вот и момент истины. Когда-нибудь этот вопрос все равно был бы поднят, так что я не собиралась оттягивать неизбежное. Жаль только, что выпал он мне в совсем не простой день.
- Это хорошо, - скрепя сердце ответила я. - Ей нужно быть рядом с близкими.
- Ты полетишь с нами?
Я закрыла глаза. Нет, сегодня точки над i мы не расставим.
- Я не могу ответить прямо сейчас.
- Хорошо. Я буду ждать, когда сможешь.
- Миша...
- Да?
- Это будет сложно
- Я знаю, солнце, знаю. Но ты нужна нам. И я тебе помогу.
- Поймаешь меня при попытке к бегству и запихнешь в чемодан?
Миша тихо рассмеялся.
- Неплохой вариант, но я имел в виду частный самолет.
Я сжала ткань его футболки в своей руке и, не поднимая головы, вытаращила глаза.
"Офигеть".
А вслух, но шепотом, спросила:
- А ты не выпендриваешься?
- Совсем чуть-чуть. Но, честно, я могу это устроить.
- Нет, - я оттолкнулась от его груди и, упершись в моментально напрягшиеся мышцы ладонями, посмотрела в глаза. - Я должна все сделать сама. Без поблажек. Без вариантов. И в сознании, конечно.
Михаил поднял руку и, убрав прядь волос за ухо, погладил меня по щеке.
- Какая же ты красивая...
Я вздохнула, поджала губы, показывая, что рассчитывала услышать не это.
- У тебя все получится, - гладя мои волосы, продолжил Михаил. - И мне важно, чтобы получилось со мной.
Эту ночь мы провели вместе, как все последующие ночи января - то морозные, то теплые, одна непохожая на другую. Миша уезжал рано утром и приезжал под вечер. Обязательно привозил что-нибудь вкусное, и мы пили поздний чай. Все шло так ровно, что даже споткнуться было негде. С Маргаритой Васильевной мы писали дневник. Иногда она просила моей помощи, иногда делала записи сама. О чем-то рассказывала, что-то просила читать вслух. Передо мной шла жизнь женщины, скупой на эмоции, с аналитическим складом ума и мужской логикой, родившейся за несколько лет до войны, но на себе испытавшей ее отголоски. О детстве княгиня писала мало - больше о юности, учебе, дружбе и семье. И ничего - о личной жизни. Один раз я попробывала намекнуть, что неплохо было бы рассказать о чувствах, раз сама она так часто напоминала мне об их значимости.
- Не время, - коротко ответила Маргарита Васильевна и, поднявшись из-за стола, не сказав больше ни слова, ушла в свою комнату, оставив меня терзаться угрызениями совести - какой черт дернул меня затронуть такую интимную тему. Выглядело это совсем не профессионально, поэтому к нашим беседам о прошлом княгини я теперь старалась подходить с особой осторожностью и чуткостью. Все же анализировать свою жизнь - великий подвиг. Я не имела ни желания, ни сил переживать свои трагедии заново. Особенно теперь, когда грелась в любви потрясающего мужчины.
Но счастье - на то и счастье, чтобы, собираемое по крупицам, рассыпаться в одночасье.
Это был ещё один холодный вечер на хвосте января. Ветер выл в саду, а в доме царили тепло и запахи свежей выпечки. Я сделала пирожки с черникой и кексы, Миша привез фрукты, и мы, попив чая, уселись в гостиной. Маргарита Васильевна переключила на свое шоу, а я ушла на кухню - почистить апельсины, киви и бананы, вымыть виноград.
Миша заглянул ко мне.
- Как прошел день? - забрался на стул напротив разделочного стола и едва подавил зевок.
- Как обычно, - я пожала плечами. - Устал?
- Да так... Рабочее... Тебе здесь не скучно?
Иногда бывало. Но я слишком привыкла к такой жизни, чтобы что-то менять.
- Нет. Почему ты спросил?
- Ну... Женщине разве не хочется свиданий в ресторанах, опере, театре, баре, отеле? Не желаешь выйти в свет?
Как-то, после Нового года, Миша уже звал меня на банкет в мэрию, но я отказалась. Мне не хотелось оставлять Маргариту Васильевну на другую сиделку в пору принятия и осознания диагноза. Михаила мой отказ не обидел, но больше он меня никуда не звал. А я не знала, хочу ли вообще куда-то идти. Мне вполне хватило новогодних приключений. Поэтому я ответила:
- Иногда, конечно, хочется новых впечатлений, но не так, чтобы прямо выть. А ты сам любишь "выходы в свет"?
- Здесь - нет, - коротко ответил Михаил.
- В смысле? - не поняла я. - В России?
- Нет, дома. Мне просто хочется сидеть дома. С бабушкой, с тобой... Раньше с нами сидела и Соня, - Миша оглядел кухню. - В США дом съемный. Короче, для меня это как работа вахтами.
- А там? Ходишь по мероприятиям?
- Конечно. Это часть моей работы. Я в доме только ночую, - Миша снова посмотрел на меня. - Вера, тебе нужно сделать загранпаспорт и американскую визу.
Я на мгновение замерла, глядя на кружочки киви под ножом, а потом, подавив вздох, бодро ответила:
- Как скажешь.
- Ничего сложного. Я помогу тебе.
- Да, было бы отлично, - я обернулась, открыла урну и, выбросив туда очистки, провела ножом по доске.
- Вера.
- Что? - пришлось посмотреть на собеседника, хотя я ещё не справилась с эмоциями от осознания того, что вот и он - первый шаг к полету, от которого не откажешься. Слишком много будет поставлено на карту.
- Ты поможешь мне уговорить бабушку лететь в Штаты?
- Дай мне всю информацию по клинике, которую ты выбрал.
- Конечно. Одна из лучших в мире.
- Там и сиделки, наверное, лучшие, - заметила я.
- Лучшие - это близкие. Как ты.
Я тепло улыбнулась.
- Спасибо.
- Так что? - Миша не отставал. - Поможешь мне уговорить её?
- Она будет очень против. И даже если согласиться, будет ждать, что я удеру из аэропорта.
- Но ты не удерешь...
- Нет, - я подняла поднос с фруктами. - Никогда и не...
- Вера!!! Миша!!! - громко, испуганно закричала Маргарита Васильевна, и мы, обменявшись растерянными взглядами, бросились в гостиную.
Маргарита Васильевна сидела на краешке дивана. Одной рукой держалась за горло, другой указывала на телевизор.
- Миша, - прошептала княжна. - Что она наделала...
Мы уставились на экран. На диванчике, рядом с ведущим, сидела Соня в узком блестящем платье, таком маленьком, что ткань его едва прикрывала зад и грудь девушки. Соня откинула распущенные волосы назад и вульгарно, раскрепощено усмехнулась.
- Да, я была любовницей этого человека. Он предложил сходить с ним в сауну, когда я провалила экзамен. Я согласилась.
- И ваши родители знали об этом?
- Родители? - снова злая усмешка. - У меня нет родителей. И любовников себе я выбираю сама.
Миша сел на диван рядом с бабушкой. Не сводя злобного взгляда с экрана, потянулся за пультом, но Маргарита Васильевна, отняв руку от горла, опередила его.
- Оставь.
- Я не хочу это видеть, - процедил Миша.
- Придется, - тихо ответила княгиня. - Мы должны знать, сказала ли она что-то про тебя.
- Это прямой эфир?
- Нет.
- Вот тварь.
- Миша. Она - твоя сестра.
- Одно другому не мешает, - Михаил вскочил с дивана. - Я еду к ней.
- Ничего уже не изменишь. Сядь.
- Она должна...
- Сядь! Вера, ты тоже присаживайся, пожалуйста
Михаил, скрипя зубами, вернулся на свое место.
Я села в кресло и затаила дыхание, чувствуя себя сейчас невообразимо лишней здесь. Мне было неловко.
Особенно, когда Соня, наигранно раскрепощенная, стала рассказывать о своей связи с преподавателем во всех подробностях, которые допускало общественное телевидение. Потом были фотографии с замыленными участками, пошлые сообщения, эксперименты втроем и вчетвером. А потом... Потом пришло время истории с аварией.
- Да, это он был за рулем. И теперь я это признала. Потому что не хочу покрывать этого человека. Этого преступника. Я закрыла глаза на одно его преступление, и он совершил второе.
- У вас есть доказательства, что за рулем был он?
- Да, есть. Они есть и у полиции. И теперь действуют. Теперь их никто не скрывает.
- Соня, а что за история с вашим братом? К слову, - ведущий повернулся к камере и за его спиной, на большом экране, появилась фотография Михаила. - Брат Сони - Михаил Белоозеров, известный титулованный боксер.
Дальше следовала вставка о жизни Миши, с фотографиями с ринга, видео со спортивных мероприятий, а потом ведущий снова обратился к Соне.
- Насколько нам известно, ваш брат не только на ринге решает проблемы с помощью кулаков.
- Да, брат иногда переходит грань.
- Я по тебе ее перейду, идиотка, - прошипел Михаил.
- Но меня и моих мужчин его вспышки гнева не коснулись, если вы об этом. Мишу я никогда и ни во что не впутывала.
- А он вас?
- Ну нет, конечно. Я с ним почти не общаюсь. Он же звезда, а я так... Гуляю сама по себе.
- Спасибо. Спасибо, Соня, что нашли в себе силы прийти и все рассказать нам. В эфире "За ширмой" была София Белоозерова со своей историей первой любви к Константину Ломакину, герою нашего сегодняшнего расследования. А теперь поприветствуем следующую героиню - Марина Рыльская, еще одна студентка Константина, которая едва не совершила непоправимое после разрыва их отношений. Встречаем Марину.
Маргарита Васильевна закрыла глаза.
- Вера... Мне плохо.
- Приступ? - я бросилась за сумкой.
- Да.
- Ба, что такое?
- Мигрень. Вера сделает укол, и все пройдет. И положи телефон. Не звони сестре.
- Почему? Ее надо поставить на место. Я должен...
- Не должен. Она сказала, что выбор делает сама. Пусть и последствия пожинает собственноручно, - Маргарита Васильевна, не открывая глаз, откинулась на спинку дивана. - Сядь ко мне, пожалуйста. И выключи теперь телевизор. Я видела достаточно.
Укол не помог. Через полчаса симптомы только усилились, и, опасаясь инсульта, мы повезли княгиню в городскую клинику.
Всю дорогу Маргарита Васильевна молчала, а когда я спросила, как она себя чувствует, то княгиня не смогла мне связно ответить. Испугалась сама и, побледнев, замолчала. Миша, сжав руль, прибавил газа. Мы летели под камерами и на красный сигнал, собирая штрафы, ругань и возмущенные гудки. Я держала Маргариту Васильевну за руку, а смотрела на Михаила, в зеркало заднего вида. Он весь сейчас был концентрацией тревоги и ярости
В больницу бабушку он внес уже на руках. Я бежала следом. В приемной тут же подкатили каталку. Маргарита Васильевна, вмиг ставшая совсем маленькой и слабой, погладив руку внука на прощание и произнесла четко и громко всего два слова:
- Не бесись.
Миша сжал челюсти. Только двери приемного закрылись за каталкой и врачами, как он, развернувшись, со всего маха, ударил рукой по пластиковой спинке скамейки, разломав ее на куски. В коридоре повисла тишина. Медсестра регистратуры испуганно посмотрела на охранника, который поспешил к нам.
- Вы что себе позволяете, - начал грузный седой мужчина, поправляя свой бейдж с яркой желтой надписью "Охрана". - Это же госуд...
Он замер и разинул рот, а уже в следующий миг хлопнул Мишу по плечу. Последний с такой злостью посмотрел на его руку, что охранник тут же извинился:
- Простите, но вы Белоозеров, да? Боксер?
- Да.
- А... Так это... Вы поаккуратнее... А можно вас попросить фото сделать? Для сына, понимаете, он фанат...
Миша шумно выдохнул. Я взяла его за руку и переплела свои пальцы с его. Он вздрогнул, посмотрел на меня рассеянно, будто вообще забыл, что я рядом, а потом как-то вдруг поник, опустил плечи и, обернувшись, с досадой оглядел поломанную скамейку.
- Простите, я немного переборщил.
- Да что вы! Со всеми бывает! Эмоции!
- Эмоции, - задумчиво повторил Михаил и полез во внутренний карман куртки, за бумажником. - Сколько нужно? Мне, наверное, с завхозом надо поговорить.
- Я вас провожу. Но это вообще яйца выеденного не стоит, - охранник отмахнулся. - У нас тут вечно алкаши дебоширят, и скамейки эти дешевые, одноразовые, так сказать. Так можно фото, а, Михаил?
Фото было не одно. Миша лепил на лицо улыбку, но выглядел совершенно разбитым. Когда нас позвала медсестра, он, не сказав ни слова, отвернулся от охранника, и направился к стойке.
- А чего у него случилось? - шепотом спросил у меня охранник. - Что он скамейку так...
- Тяжелый день, - бросила я и поспешила к Мише. - Где она?
- В реанимации, - сухо ответил Михаил и протянул мне руку. - Идем. Там скажут, что к чему.
Мы могли бы пройти по коридорам, но Миша потянул меня на улицу. Шел снег, мелкий и колючий, мороз освежал, но в моменты таких переживаний, мне казалось, что я переставала быть с миром на одной волне. Я вообще не видела мира.
Михаил не обмолвился со мной ни словом, а я молчала, не решаясь на дежурное "все будет хорошо", потому что хорошо могло и не быть. Мы оба это понимали.
Врач отделения интенсивной терапии, высокий худой мужчина с тяжелыми веками, устало оглядел нас.
- Да, поступала, - вздохнул, ответив на наш вопрос. - Будем наблюдать. Пока все стабильно..
- Пока? - переспросил Михаил. - А когда станет ясно, что "совсем"?
- За ночь, - врач пожал плечами. - Возраст. Перенесенный инсульт. Альцгеймера. Чего вы хотите? Пока стабильно. Завтра утром позвоните.
- Только утром? А раньше?
- Сидеть здесь не надо, молодой человек. Бабушка ваша жива, в сознании. Высокое давление. Будем выводить. Идите.
Миша стоял, опустив голову. Я коснулась его плеча.
- Погоди... - и, скользнув вперед, встала между доктором и дверью, ведущей в отделение.
- Девушка, что вы в самом деле?
- Простите, пожалуйста, я - сиделка госпожи Белоозеровой. Я раньше работала в хосписе и пойму, если вы ничего не скажите, но все же - каковы шансы?
Врач, поджав губы, покивал.
- Хоспис, значит... Ну что... Нормальные шансы. Если за ночь второго приступа не будет, завтра переведем в палату. Все, девушка, идите. У меня и тяжелее больные есть, сами понимаете.
Я вернулась к Мише, взяла его за руку.
- Она справится. Если сейчас ничего серьезного, то ночью, под капельницами и лекарствами, она быстро прийдет в норму.
Миша кивнул, попятился и сел на скамейку. Заговорил глухо, хрипло.
- Деду делали операцию. У него был гайморит. Что-то откачивали, делали проколы, - Михаил сцепил пальцы в замок так крепко, что побелели костяшки. - Обычная операция. А через два дня он умер.
Я прижалась к его плечу.
- Сейчас никаких операций не будет. Это транзиторная ишемическая атака. Все пройдет.
- А чем она вызвана? Стрессом? - Миша внимательно посмотрел на меня. - Из-за этой передачи?
- Вероятно, - не чуя подвоха ответила я. - Совокупность факторов - переживания из-за болезни, за тебя, из-за Сони... Одно наложилось на другое и...
- Понятно, - перебив меня, Михаил резко поднялся.
- Ты куда?
- К сестре.
- Миша, стой! - я схватила его за руку. Он обернулся и хмуро глянул на меня. - Зачем?
- Чтобы в глаза ей посмотреть. Чтобы спросить, чего она хотела добиться этой показухой. Такой ответ устроит?
- Миша, просто позвони ей. И скажи, как есть.
- Со своей семьей я разберусь сам, - он резко выдернул ладонь из моих пальцев и, отвернувшись, пошел прочь. Я закусила губу, глядя ему вслед, точно зная, что наломает дров, если не сдержу его.
Бросив извиняющий взгляд на двери реанимации, я перекинула дежурную сумку через плечо и поспешила за Белоозеровым.
Вере в добро пришла пора учиться быть настойчивой.
Мы молча сели в машину, молча поехали к Соне. Меня настораживала эта тишина. Лучше бы Миша ругался, буйствовал так, как умеет, а не с каменным лицом сосредоточенно наблюдал за дорогой, будто только это его и занимало.
- Ты уверен, что твоя сестра будет дома? - спросила я, уже начиная бояться угрюмого молчания собеседника.
- Уверен, - отрывисто ответил он и плотно сжал губы.
Было уже довольно поздно - за полночь. По пустым дорогам до Сониного дома мы добрались минут за пятнадцать. Миша вышел первым, хлопнул дверью. Ко мне не обернулся, ничего не сказал. Я вышла следом. Он, заслышав мои шаги, только и сделал, что вскинул руку с ключами и, так и не удосужившись повернуться, закрыл машину.
У двери, ведущей в подъезд, мы стояли долго. Миша, прислонившись к косяку, смотрел прямо перед собой и в домофон звонить не собирался. Я молча стояла рядом, не решаясь спросить, какого черта Михаил не наберет номер квартиры. Ясно, что добивался эффекта неожиданности, но выглядело это глупо. К тому же я уже порядком замерзла.
- Слушай... - начала было я, но тут домофон пискнул, и дверь открылась. Вышедший нам навстречу мужчина от неожиданности остановился, глянул на нас растерянно. Миша мигом перехватил дверь, давая понять, что от незнакомца ему ничего не надо. Мужчина кашлянул и заторопился прочь, оставив в воздухе стойкий запах алкоголя. Я шагнула за Мишей.
- Ты могла бы остаться в машине, - сказал он, пока мы ждали лифт.
- Я помешаю?
- Нет. Но зачем тебе быть свидетельницей скандала? Или, - он обернулся и мрачно посмотрел на меня. - Ты мне не доверяешь?
- В плане?
- Думаешь, я смогу поднять руку на собственную сестру?
- Я просто хочу быть рядом. Ты сейчас не в том состоянии, в котором я готова бы была тебя оставить.
- Значит, я прав, - Михаил шагнул в кабину.
Я нахмурилась и зашла следом.
- Я не понимаю, зачем ты приехал сюда сейчас. Вот и все.
Миша мне не ответил. Мы вышли на седьмом этаже и свернули направо. Звонить Михаил не стал - забарабанил по металлической двери так, что задрожали стекла в дверях тамбура.
- Кто там? - услышала я тонкий голосок Сони.
- Я! - рявкнул Михаил.
На довольно длительное время, достаточное, чтобы понять, что нас впускать не собираются, воцарилась тишина. А потом Михаил так ударил в дверь ногой, что я попятилась, на самом деле испугавшись.
- Открой!
Щелкнул замок. Миша схватился за ручку и, рывком распахнув дверь, вошел. Я прошмыгнула за ним и сразу же шагнула в сторону - прихожая была узкой и тесной.
- Что это ты среди ночи явился, братец? - Соня, в длинном, до колен, свитере и вязанных носках, плечом подпирая арку, ведущую в гостиную, скрестив руки на груди, смотрела на брата. С насмешливой издевкой, с высокомерием и превосходством. Как ученица средней школы, которая пила пиво на глазах у родителей и теперь считала себя достаточно взрослой и самостоятельной, чтобы не бояться выговора и наказаний.
В прихожей горел свет, а в гостиной - только экран большого телевизора.
- Ты какого черта наделала? - процедил Михаил с порога.
Соня усмехнулась.
- Смотрел, значит. Гостил у бабушки? Ну, конечно, тебе она всегда рада. Куда мне...
- Куда тебе? - Миша сделал шаг вперед, сжимая кулаки. - Ты чем думала?
- Головой! - вскричала Соня. - Сказал, чтобы зарабатывала сама! Сама и заработала!
- Белье грязное продала? Этим и живёшь?!
- А тебе какая боль? Моя жизнь! Чем хочу, тем и торгую!
- Ты понимаешь, что все это видела бабушка?! Всю грязь ты ей на голову вылила!
- Да ей плевать! Ты же у нее главный чистоплюй!
- Идиотка...
Миша отвернулся, скрипнув зубами. Соня всплеснула руками.
- Да хоть кто! А ты чего приперся? Воспитывать? Кулаками правду доказывать? Ну, что рожу кривишь? Хочешь - ударь! Ты же так проблемы решаешь, да? Кретин! Трус!
- Заткнись.
- Что распсиховался?! - Соня подскочила к брату и заорала ему прямо в лицо. - Я же не сказала! Не сказала про тебя! А знаешь... Знаешь, сколько раз я ноги перед Ломакиным раздвигала, чтобы он за голову пробитую на тебя заявление не подал?! Но ты никогда!!! Никогда никого не благодаришь! У тебя всегда все само собой, свинья неблагодарная!!!
- Заткнись.
- Ну!!! Ударь! Ударь! Ты столько раз замахивался! Но кишка тонка!
- Соня, - резко одернула я девушку. - Мы не за этим приехали.
- Да? - она прищурилась, глядя на меня, а потом, картинно хлопнув себя по лбу, вытаращила глаза. - Ты решила его перевоспитать, верно? И это проверка? Какая ты молодец!
- Ты о чем? - ее клоунада начинала раздражать.
- Проверяешь предел своего влияния на моего братика, правильно? - Сонина фантазия не знала границ. - Только учти, дорогая, из цепного пса чихуахуа не сделаешь.
У Миши иссякло терпение. Он разжал кулаки и, всем корпусом повернувшись к двери, хрипло произнес:
- Бабушка в реанимации в прединсультном состоянии. Гордись собой.
И вышел.
Соня, вмиг побледнев, испуганно посмотрела на меня.
- Что?
- Ей стало плохо после передачи, - тихо ответила я.
- Нет... - Соня попятилась назад. - Нет...
Налетела на стену и безвольно сползла вниз.
- Я не хотела. Не этого... Господи...
И зарыдала, повалившись на пол.
Я вышла и прикрыла дверь.
Михаил стоял у лифта, опустив голову и опираясь вытянутой рукой о стену. Только кнопку вызова мой спутник так и не нажал.
- Ты ей нужен.
- Не могу... Какого черта мне ее жалеть?
- Потому что она - глупая девочка, которая ошиблась, пытаясь доказать брату, что давно выросла.
Михаил исподлобья посмотрел на меня.
- Она сделала это назло и плевать хотела на последствия. Пусть расплачивается.
- Ты сейчас рассуждаешь, как она.
- Кого это волнует?
- Тебя самого, разве нет?
Он шумно вздохнул и, оттолкнувшись от стены, выпрямился.
- Миша, - я подошла к нему так близко, как позволяла ситуация. - У нее только два родных человека - ты и бабушка. И вы оба ей очень нужны.
- А чем она думала, когда...
- Миш.
Он закрыл глаза и, потянувшись ко мне поцеловал. Его губы замерли на моей щеке.
- Спасибо, - шепотом произнес он.
- Я поеду в поселок, - я отстранилась первой.
- Зачем в поселок? Останься со мной.
- Мне надо покормить кота, - кроме того, я считала себя совершенно лишней в сцене семейного примирения. Мне и так позволили очень далеко зайти.
- А до утра он не потерпит? - Михаил заправил выбившуюся прядь мне за ухо. - Или привези его ко мне, пока бабушку не выпишут.
- Нет, дом я не брошу.
Миша снова поцеловал меня, а потом, отступив, протянул ключи от машины.
- Будь осторожна.
- Я и на такси доеду.
- Бери и езжай. Иначе я почувствую себя чихуахуа, - с легкой усмешкой заметил он
Я улыбнулась, провожая его взглядом. У двери тамбура Миша обернулся.
- Вера... - он чуть приподнял брови, отчего его взгляд стал ещё более нежным. - Я люблю тебя.
Я так и замерла - с рукой на кнопке вызова, а Михаил, не дожидаясь ответа, зашел к сестре, тихо прикрыв за собой дверь.