Глава пятнадцатая
Перед майскими праздниками мы собрались лететь в США. Документы были готовы, собеседования пройдены. Теперь мы составляли списки и паковали вещи. Маргарита Васильевна, сидя на кровати у себя в комнате или на диване в гостиной, руководила мной, как капитан новобранцем.
- Нет, оставь. Да, возьми. Нет, переложи на другую полку. Все, хватит, я устала.
Мише нравилось наблюдать за нашей суетой. Он чувствовал себя непосредственным виновником этого оживления. Останавливался в дверях и, прислонившись к стене плечом, не сводил с меня глаз. А я, изредка отвлекаясь от шкафов и полок, возвращала ему лукавый взгляд.
Я точно знала, что с нашим переездом в США многое изменится. Да, конечно, я как всегда буду находиться подле Маргариты Васильевны, потому что заменить меня в Штатах будет попросту некому, но я свято верила в то, что смогу понаблюдать за Архангелом в Лос-Анджелесе и воочию увидеть настоящую жизнь Михаила. Я верила, что в США мы найдем выход. Что там мы снова будем вместе.
Миша, кажется, чувствовал то же самое, потому что приезжал чаще, выглядел веселее и вел себя раскованнее.
Были, конечно, и проблемы. Я гнала от себя мысли о полете, думая больше над тем, как путешествие перенесет Мозес. Маргарита Васильевна часто спрашивала меня об опасности для кота. Я успокаивала ее, а сама переживала. Конечно, Миша купил шедевральную переноску-крепость, но все же это была клетка, а клетки, как мы убедились на своем опыте, Мозес не уважал.
Ещё княгиня переживала за Соню - волновалась, что внучка останется здесь одна. Переводила ей деньги, но Соня, торопливо перезванивая, мягко отказывалась и возвращала их обратно. И в доме, в период отсутствия княгини, девушка поселиться тоже не захотела. Приехала только за день до нашего отбытия. Походила мимо чемоданов и сумок, поиграла с котом, поговорила с Маргаритой Васильевной за закрытыми дверями в гостиной и, печальная и бледная, пришла ко мне на кухню.
- Вера, а ей там смогут помочь?
- Болезнь неизлечима. Но ход её могут сгладить. Мы занимаемся каждый день.
Соня вздохнула.
- Как же это несправедливо... А бабушка, правда, пишет дневник?
- Да, это тоже своего рода упражнение.
- Интересно. Она ведь никогда про себя не говорила ничего. То есть говорила, но мало... Ты рисуешь?
Я вскинула брови, несколько озадаченная резкой сменой темы.
- Изредка. Времени нет, как видишь.
- Покажи.
- Хорошо... Пошли.
Я успела закончить две работы: большую картину имения - для того, чтобы можно было повесить ее в доме, и маленькую, чуть менее детальную и чуть более светлую, чтобы взять в путь.
Соня присела перед большой на корточки.
- Ого... Дух захватывает. Бабушкин заказ?
- Мишин, - поправила я.
Меня смущала Сонина отстраненность. Художница будто пребывала в прострации и только делала вид, что наш разговор ей интересен.
- Вы с Мишей больше не вместе? - Соня поднялась и перевела взгляд на меня.
- У нас все сложно, - не вдаваясь в подробности, ответила я. - Мы немного пересмотрели приоритеты и решили повременить с отношениями.
Соня слабо усмехнулась.
- Два сапога пара. А что у тебя с Андреем?
- Ничего. А у тебя?
- Я его обидела. Ненарочно, - Соня оттянула рукава свитера и пальцами прижала край, спрятав ладони. В таком виде она была похожа на совсем молоденькую девчонку, хрупкую и невинную.
- Так извинись.
- Он решит, что я хочу все вернуть.
- Мда... - водился такой грех за Андреем. - Тогда, может, завтра? Когда будешь провожать нас? У него будет время все принять и осмыслить.
- Но вы точно не вместе?
- Да, Соня, точно. Мы друг другу старые знакомые. Однозначно и бесповоротно.
- Понятно, - Соня закусила губу. - А он не...
- Вы чего тут делаете? - в комнату заглянул Михаил.
- Показываю Соне картины.
- Привет, Майк.
- Привет, козявка. Вера, а бабушке ты их продемонстрировала?
- Ещё нет. Вечером, после ужина.
- Отлично. Тогда сегодня поужинаю у вас, а завтра в десять приедем с Андреем.
- Ты не останешься? - грустно спросила я.
Соня отвела взгляд.
- Нет, - Миша отступил, прикрывая дверь. - У меня все вещи на квартире. Не хочу метаться.
Он ушел. Соня двинулась следом, но в дверях обернулась.
- Жалко будет, если вы друг друга потеряете.
В ответ я, по-белоозеровски меланхолично промолчав, пожала плечами. Соня вздохнула и, махнув на меня рукой, вышла.
Ужинали мы втроем. Соня остаться не захотела. Никто не стал ее удерживать - кислый вид художницы и ее напускное безразличие ко всему только портили всеобщее приподнятое настроение. Я выпила бокал вина, Маргарита Васильевна, конечно, тоже, но чуть меньше. Миша был за рулем.
- Ну, доброго нам пути, - провозгласил Михаил тост и потянулся к нашим бокалам со своим виноградным соком.
- Вера, ты завтра не собираешься упасть в обморок? - поинтересовалась Маргарита Васильевна.
- Очень надеюсь, что нет.
Миша поджал губы:
- Не упадет. А если решит смыться - так мы ее в клетку к Мозесу запихнем.
- Что же так грубо. Куда ты, Вера? Обиделась? Миша, прекрати так шутить.
- Нет, конечно. У меня есть для вас небольшой сюрприз.
- Как интересно.
- Я помогу, - Миша подскочил на ноги и у самой комнаты перехватил у меня большую картину. Его ладонь накрыла мою, и мы замерли.
- Все будет хорошо, - произнес Миша, убирая мою руку и приподнимая картину. - Не хочешь во время полета посмотреть мои бои?
- Уж лучше в клетку к Мозесу.
Миша состроил недовольную мину и потащил картину в гостиную.
Княгиня, подперев щеку рукой, долго и неподвижно смотрела на полотно, а потом, качнув головой, заключила:
- Теперь мне не хочется уезжать отсюда.
Мы с Мишей переглянулись.
- Почему? - осторожно спросила я.
- Потому что вместо камней буду видеть этот дом, - она обернулась и улыбнулась. - Спасибо, дети. Это лучший подарок в моей жизни. Надеюсь, не забуду о нем в Америке.
- Я сделала маленькую копию. Вот.
Маргарита Васильева взяла картинку. Хотела вытянуть руки, но сил не хватило, и княгиня положила рисунок на колени. Осторожно провела пальцами по колоннам, окнам, крыльцу.
- Как из сна...
- Что? - переспросил Миша.
- Нет, ничего. Неси чай, Вера.
После чая и яблочного пирога Миша заторопился домой.
- Так. Всё, дамы. Все проверьте, ничего не забывайте. Спокойной ночи!
Я вышла проводить его, но он то ли не слышал, то ли не захотел слышать. Обернулся только у машины.
- До завтра, Вера.
В ответ я молча подняла руку.
Он уехал, а я, поднявшись на крыльцо, глянула на руины. Среди цветущих яблонь камней почти не было видно. Весна скрыла остатки прошлого, забросав их белым цветом.
Я глубоко вздохнула и, закрыв глаза, улыбнулась. На душе было легко и радостно. Я уже ничего не боялась.
С княгиней мы посмотрели новую серию вечернего сериала, подумали, будет ли этот канал в США, и решили, что обязательно досмотрим это безобразие, пусть и за океаном.
Я проводила княгиню наверх. По дороге она раздавала последние на сегодня указания:
- Завтра скажи Федору, чтобы повесил картину в гостиной, между окнами. Яблони пусть бережет. Приедем - будем варить варенье. Маленькую картину принеси мне в комнату.
- Сейчас?
- Конечно.
Я довела княгиню до этажа и побежала вниз. На столике в гостиной увидела кнопку помощи. Я повесила её на цепочку ремешка браслета, но княгиня, конечно, на руку его надевать не стала.
- Я что, коза на привязи? В кармане буду носить.
А если карманов не было, княгиня бросала кнопку где не попади.
- Маргарита Васильевна, вы кнопку забыли. Вы... Вы что, опять курите?! Фу!
- Открой окно, если не нравится, - махнув рукой с сигаретой, зажатой между указательным и средним пальцем, ответила княгиня. Она сидела в своем кресле, у окна.
- Вам нельзя! - поставив картину у стены, я откинула занавеску и приоткрыла форточку. С улицы пахнуло пряным теплым ароматом раннего мая. Интересно, там, за океаном, весна так же хороша?
- Завтра много дел. Надо отдохнуть. Тебе бы тоже не мешало лечь пораньше.
- Лягу. Отдайте сигарету.
Маргарита Васильевна затянулась напоследок и протянула мне тлеющий окурок.
- Вера, где мой дневник?
- Здесь, на столе. Хотите что-то написать или я могу убрать его в чемодан?
- Нет, не убирай. Я завтра отдам его Соне.
- Как отдадите? - удивилась я. - Разве вы его закончили?
- Зачем мне его заканчивать? Пока мне более прибавить нечего. А Соне нужно знать, как можно жить. В Америке купим новую книгу, и я запишу ещё кое-что. Для себя.
- Хорошо. Я возьму его. Вот, держите кнопку.
Маргарита Васильевна вздохнула, но кнопку взяла. Мимо моих ног прошмыгнул Мозес и, взобравшись по креслу, устроился у хозяйки на коленях.
- Он тоже боится, - княгиня вздохнула. - Не переживай, Вера. Боязно взлетать и садиться, а в небе совсем не страшно.
- Спокойной ночи, - торопливо ответила я. Мне не хотелось думать о завтрашнем полете.
Ещё раз проверив вещи и документы, я все же отправилась спать. Долго крутила в руках телефон - хотела, верила, надеялась, что Миша позвонит или напишет. Но нет, черкнула только Алина.
"Не ссы".
В её духе. Завтра она тоже собиралась провожать меня в аэропорту.
Я забралась под одеяло. Стало жарко - откинула его. С окна потянуло прохладой, и снова пришлось укрыться. Наконец, навозившись до нервной чесотки, я обняла подаренную мне Мишей подушку и провалилась в сон.
Проснулась рано - ещё только светало. Надо было бы снова заснуть, но я чувствовала себя такой бодрой и взвинченной, что тут же отбросила новые попытки поворочаться до рассвета. На пробежку я давно не ходила - не хотела далеко убегать от княгини. Мне вполне хватало зарядки и контрастного душа. Глянув на экран телефона, я потянулась за халатом, висевшим на спинке стула и замерла. У моей кровати сидел Мозес.
- Ты что, проголодался? - желтоглазый пройдоха и раньше будил меня ни свет, ни заря. Но обычно он мяукал и скакал по мне, как полоумный. Сейчас же он просто таращился, склонив голову на бок.
- Ну, пошли кушать.
Дальше - чуднее. Кот прошел кухню и, прибавив шаг, засеменил через столовую и мимо гостиной на лестницу. Мне стало не по себе - мышь, что ли, поймал и ведет делиться? Я поднялась следом за ним. Тут кота и след простыл.
- Кис-кис, Мозес... Бессовестное создание, - зашептала я. - Кис-кис-кис.
Дверь в комнату княгини была приоткрыта. Если кот разбудит хозяйку раньше времени, то мне точно влетит по первое число. Поэтому, еще чуть-чуть подвинув дверь, я заглянула в спальню. Кота тут не было. И кровать княгини тоже пустовала. Я сглотнула и шагнула вперед. Пол под ногой тихо скрипнул, и только тут я почувствовала эту пустоту, когда в комнате уже никого нет. Медленно, на цыпочках, я подошла к креслу. Занавеска у окна, поднятая сквозняком, дрогнула и опала. Я обошла кресло. Маргарита Васильевна неподвижно сидела в нем, положив руки на подлокотники и прикрыв глаза. Серые оттенки сумерек не могли сбить меня с толку. Я видела это и не раз.
- Маргарита Васильевна? - дрожащим голосом окликнула я княгиню. Подождала пару секунд и потянулась проверить пульс. Её рука уже была холодной.
Я села на пол у ее ног и уставилась на картину, прислоненную к стене. Ко мне шмыгнул Мозес, потерся о руку и пискляво вякнул, требуя внимания. Я глубоко вздохнула, поднялась, ощущая, как спазм сдавливает горло.
"Не плачь. Пока не скажешь близким - не плачь".
Я взяла мобильный княгини с прикроватной тумбочки, выбрала номер из списка контактов, приложила мобильный к уху, мимолетом ощутив тонкий аромат ночного крема владелицы телефона.
Все это уже прошлое.
Все это уже память.
Михаил взял трубку после пятого гудка.
- Да? - спросил хрипло, рассеянно, спросоня, с легкой тревогой. - Да, ба? Что случилось?
- Миша, это я, - тихо произнесла я. На том конце провода повисла тишина.
- Миша... Она умерла.
И приглушенное, сдавленное, обессиленное рычание было мне ответом.
***
Я знала порядок от и до. Однако регулярность повторений его в моей жизни теперь казалась пугающей. Молчаливая суета, почти осязаемая пустота, рассеянность в глазах близких - и я, как тень. Вроде бы ещё не лишняя, но уже не нужная.
Я всегда старалась быть рядом с Мишей, на плечи которого легла организация похорон. Он уезжал и приезжал обратно, молчаливый, угрюмый, немного резкий, к каждому своему замечанию грубовато добавлявший "прости".
Нечего здесь было прощать. Мы оба это понимали.
Пара дней слились в нескончаемую череду вопросов, ответов, вздохов незнакомых мне людей и долгих телефонных разговоров.
В вечер перед похоронами, после отпевания, на дом опустилась тишина. Соня лежала в гостиной, на коленях Андрея, и уже не рыдала - только тихо всхлипывала и дрожала всем телом. В столовой, где раньше стоял стол, теперь был гроб. Те, кто присутствовал на отпевании, ушли вслед за батюшкой. В комнате остался только Михаил. Он сидел на стуле, уперев локти в колени, сцепив пальцы в замок и опустив голову.
Проводив родственников, вернулся к сыну Леонид Иванович.
- Спасибо, Вера. За все тебе спасибо, - Белоозеров-старший пожал мне руку. - Прости, если что не так.
В ответ я только кивнула. Леонид Иванович прошел в комнату, сел рядом с сыном, похлопав его по плечу. Михаил не двинулся, даже не посмотрел в сторону отца.
- Сашка утром прилетит, - Белоозеров-старший вздохнул и, откинувшись на спинку стула, тоже склонил голову. - Прости меня, сынок. Если что нужно...
- Ничего. Уже ничего не нужно.
Я отвернулась и прошла в гостиную. Соня притихла и, кажется, задремала. Андрей, услышав мои шаги, обернулся.
- Спит? - шепотом спросила я.
- Да. И ты иди.
Я кивнула, мельком глянула на большую картину у телевизора - ее так и не повесили - заторопилась к себе.
Даже в том крыле, где находилась моя комната, пахло ладаном. На кровати спал Мозес. Он весь день провел здесь, напуганные чужими людьми и резким от тишины шумом.
Я пошире открыла окно и легла на кровать, не переодевшись. Вся в черном, в который раз за тридцать лет жизни.
Пациенты умирали. Мне было плохо, но я не плакала. А теперь хотелось.
Маргарита Васильевна стала для меня своим человеком. Впуская в свою жизнь Михаила, я открыла туда дорогу и его близким. Княгине в первую очередь. Она поняла меня, а я - её. Мы были слишком похожи, чтобы остаться друг от друга в стороне.
В голове крутилась мысль, что меня окружают трагедии. Или я окружаю ими себя? Только плакать было нельзя. Не сейчас точно.
Я, кажется, задремала, потому что вздрогнула и села, рассеянно озираясь по сторонам. На часах было без пятнадцати четыре. Отряхнувшись, я вышла из комнаты. На автомате направилась было в ванную, но у двери замерла.
Все изменилось. И в этом доме сейчас меня быть не должно. Договор был расторгнут, и мне, по правилам, следовало уехать позавчера.
Я прошла на кухню, заглянула в столовую и увидела Михаила. Он был без пиджака, в рубашке и черных брюках.
- Ты... все это время сидишь здесь?
Он чуть повернул голову в мою сторону - под глазами легли черные круги, черты лица заострились, стали жестче.
- Нет. Я уходил. Не могу уснуть.
Я села рядом, положила руку на его колено. - Смотрю и не верю, что это она, - Миша опустил глаза. - Позавчера, когда приехал, спустился вниз и ждал, пока музыка заиграет. А она не заиграла.
Я вспомнила то утро. Миша вошел в комнату, не сняв пальто, стремительно, рукой ударив по двери, а у кресла замер. В лице не изменился, только челюсти сжал. А потом отошел к окну и до приезда скорой глядел на руины.
- Знаешь, она не смотрела мои бои, - он потер подбородок, возведя к потолку глаза. - Даже, когда я был в юношеской команде. Если приходила, то сидела в коридоре, между раздевалками и залом. Говорила: "Буду ждать тебя за кулисами". Я так обижался, злился, хамил... Это все такая ерунда, она ведь была рядом. А я не говорил ей даже, как бежал "за кулисы", чтобы первым рассказать о победе. Или как плелся мимо раздевалок, когда получал по башке, надеясь, что она не пришла и не увидит мой разбитый нос и тухлый вид.
Я потерла шрам, откинув волосы. От недосыпа начинала болеть голова.
- Я в свое время тоже много чего не сказала родителям и бабушке тоже. Говорила потом, на могилах. И верила, что они меня слышат. Хотела верить.
Мы помолчали. Я поднялась первой и протянула руку.
- Пошли.
- Куда? - рассеянно спросил Михаил.
- Прогуляемся.
Он взял мою ладонь и, крепко сжав, поднялся. Сам потянул меня к двери, по пути снимая пиджак со стула.
Мы вышли на крыльцо, в предрассветную прохладу. Миша оперся о перила и, запрокинув голову, вздохнул полной грудью.
- Яблонями пахнет.
Где-то далеко засвистела птица. Одна, вторая, третья. А четвертая отозвалась совсем рядом - в саду, среди руин.
Миша выставил локоть, и я, положа ладонь на сгиб, оперлась о него.
Мы медленно прогуливались по двору: прошли мимо цветущих деревьев, мимо остатков фундамента, к высоким стенам, где было прохладно и сыро. Миша набросил свой пиджак мне на плечи.
- Я уеду через три дня, - заметил как бы между прочим.
- На девять дней не останешься?
- Нет. По контракту не дадут. Это плохо?
- Не думаю.
- А я чувствую себя предателем.
- Ты при жизни всегда был с ней рядом. Больше, чем кто другой. Вот это на самом деле важно.
- А ты? Придешь?
- На кладбище? Приду. На поминки... Не знаю.
Мы обогнули лабиринт из руин и вышли к ограде - контрастно новой и аккуратной по сравнению с останками имения.
Здесь Миша остановился и обернулся ко мне.
- Вера... Ты полетишь со мной?
Я отпустила его руку и посмотрела в глаза, едва удерживаясь от порыва обнять и поцеловать его.
- Я не смогу сейчас. Меня не хватит... Боюсь, что не осилю все это. И странно будет сразу после ее ухода бросаться друг на друга, - я помолчала и, не дождавшись ответа, уточнила. - Для меня странно.
- Да, я понимаю, - он, не отводя глаз, протянул руку и погладил меня по щеке, убирая слезы. - Как только будешь готова - дай мне знать. Я прилечу и заберу тебя. Договорились?
- Да, - я закрыла глаза, вслушиваясь в его тихий, усталый голос.
- Только не пропадай, Вера. Иначе пропаду я.
Ко мне вернулось ощущение, которое я всегда старалась отогнать от себя как можно дальше. Я в принципе не боялась одиночества, наоборот, я любила обособленность и некоторую отстраненность от окружавших меня людей. Потеряв близких, пережив предательство друга, мотивы которого так и остались загадкой (как мне думалось, он и сам не знал, зачем все это сотворил), я не слишком долго искала баланс внутренней пустоты и внешнего одиночества. С работой сиделкой на полный день и, иногда, до конца жизни пациента, я научилась не думать о себе. Просто потому, что это было не нужно. Я ничем не увлекалась, никуда не ездила. Моя работа была прочно связана с помощью. И я жила ей. Каждый пациент был мне дорог, но ни с одним я не поддерживала связь после окончания действия договора. Вот только договор мой нередко переставал действовать по причине смертью пациента, потому что для большинства пожилых людей сиделку нанимали тогда, когда "тот самый рубеж" уже был виден. Я вполне осознавала, что человек, которому мне поручено было помогать, может уйти в любой момент. И я не боялась этого. Совсем.
Пусть будет больно, но не пусто.
Маргарита Васильевна ушла внезапно. И ее смерть повлияла на меня сильнее, чем я предполагала. И не только потому, что я нарушила свое негласное правило.
На похороны пришло много людей - бывшие коллеги, дальние родственники, соседи, подруги с семьями. Познакомилась я и со старшим братом Миши - Александром Белоозеровым. Этот мужчина, молчаливый, закрытый наглухо, приехал на машине с водителем, даже не подумав пригласить того в дом, хотя до выноса оставалось почти четыре часа. Я увидела незнакомого парня во дворе, когда выбежала открывать ворота. Узнала, кто он и, честно, несколько растерялась, но все же догадалась предложила ему посидеть на кухне. То, как общался Александр со мной и водителем наталкивало на определенные умозаключения о его характере. Он даже и не спросил бы, как меня зовут, если бы нас не представил друг другу Михаил. Отвечал Александр односложно и отворачивался, не дослушав. Несложно было понять, что я, как и водитель, воспринимались им исключительно как обслуживающий персонал. Меня это удивило. Не расстроило и не обидело, но я не думала, что гениальный брат Миши будет настолько высокомерным и надменным. С родственниками Александр держался сухо, на расстоянии, знакомые получили от него лишь приветствие - однако, без видимого пренебрежения.
- Он всегда такой? - спросила я у Миши, заметив, что тот хмуро наблюдает за старшим братом.
- Да. Никого не напоминает?
- Есть немного.
- Поэтому не обращай внимание. Чересчур умные люди всегда... такие, - Александр, будто почувствовав, что за ним наблюдают, резко обернулся.
Миша отвел глаза и продолжил:
- Ты, конечно, отцу моему не скажешь, но все же... Это между нами, - он понизил голос. - Сашка давно поменял фамилию отца на девичью фамилию бабушки. Он лет десять как Александр Прелевин. Его партнеры, кто в курсе, за глаза называют его "Ваше Сиятельство", хотя титула у него нет, конечно. Но... Как видишь.
Миша пожал плечами.
Сходство и в этом моменте было налицо: Маргарита Васильевна являлась, по сути, княжной. Но все между собой называли ее княгиней.
- И как вы росли все вместе, - задумчиво произнесла я.
- А нас объединяла только фамилия да бабушка. Теперь ни то, ни другое.
- Мне очень жаль...
- Мне тоже. Пойдем, встретим родню с Екатеринбурга.
Я снова всюду следовала за Мишей, а Андрей всегда был рядом с Соней. Я знала, что должна отдать ей дневник, но не представляла как. Соня выглядела болезненно хрупкой в своем горе. Казалось, скажи слово - и она потеряет сознание, рассыпется, развалится. Поэтому дневник я отнесла к себе и убрала в тумбочку, решив отдать его Соне перед своим отъездом. Через два дня Миша улетал в Штаты. Через два дня я планировала оставить этот дом, но, вопреки сложившимся правилам моей жизни, в этот раз меня не ждал новый пациент. На электронке руководителя агентства висело письмо с моим заявлением на увольнение.
Я готовилась все поменять.
Маргариту Васильевну хоронили не на том кладбище, где нашли вечный покой мои близкие. И, хотя я думала, что в этот раз не зайду к ним, потому что Миша бы точно пошел со мной, а у меня не было желания множить его горе своими переживаниями, все же легче было осознавать, что я по веской причине не навестила родителей и бабушку.
Мы простились с Маргаритой Васильевной под теплым майским солнцем. Её сын сказал маленькую речь о том, что именно она олицетворяла семью для всех Белоозеровых, а потом гроб опустили в могилу.
После того, как расставили венки, люди потянулись к автобусам, а Михаил остался. Я отступила назад, не желая мешать.
Он же наоборот - шагнул вперед, к кресту и, положив на перекладину ладонь, опустил голову. Странное чувство кольнуло сердце, пока я наблюдала за этой сценой. Мне вдруг подумалось, что скоро мы расстанемся навсегда. Это ощущение настолько напугало меня, что я тут же отвернулась и замотала головой, будто так могла отделаться от тяжелой мысли. Мысль действительно ушла, но тоска осталась.
После поминок друзья, знакомые, коллеги и родные разъехались быстро, словно спеша отгородиться от чужого, глубокого горя и от осознания того, что "все там будем".
Мы вчетвером вернулись в дом. Александр уехал в отель, чтобы ночью улететь в Лондон. Его присутствие, кажется, тяготило всех.
Я взяла в баре бутылку виски, Миша достал из холодильника колу. Молча мы сидели за стойкой и пили. Вдруг Соня, всхлипнув, прошептала:
- Я такая сволочь... Это из-за меня...
- Она бы тебя за такие слова из дома выгнала, - равнодушно ответил Миша, но сестра его не услышала.
- Я... Я Сашке сказала, почему он так редко приезжает. Что он её вообще не видел. А он... Он сказал, что это мы не досмотрели. Наняли, прости, Вера, чужого человека и жили, кто как хочет.
- Не Сашке нас судить, - Миша крутил в руках бокал с виски.
- А он судит! И... Что касается меня, он прав! Я... Я старалась, и все равно не ко двору быыыыла.
- Соня, - нежно позвал её Андрей.
- Не реви, - резко одернул сестру Михаил. - Этот дом не для слез. Помнишь, надеюсь?
Она сама так говорила.
- Помню. Я вообще не видела, чтобы она плакала, - Соня вытерла слезы рукавом свитера. - Куда мне до неё...
- Плакала, - тихо ответила я и, поднявшись, протянула девушке руку. - Пошли со мной, мне надо тебе кое-что отдать?
- Мне?
Мужчины переглянулись.
- Вера, ты о чем? - спросил Андрей.
- Это между нами. Соня, идем.
Я вошла в свою комнату первой, девушка замерла в дверях.
- Что-то бабушка оставила? - спросила испуганно и шепотом.
- Да, - я склонилась над тумбочкой. - Перед отлетом хотела отдать тебе.
Я выпрямилась и протянула Соне дневник Маргариты Васильевны.
- Она писала его для себя и для тебя. Хотела, чтобы ты знала, как она жила. Чтобы поняла её.
У Сони затряслись руки, когда она коснулась обложки.
- Это дневник? Её дневник? Мне?
- Тебе.
Соня резко вырвала книжку из моих рук и прижала к груди.
- Вера, я так виновата, - по лицу самой младшей Белоозеровой снова текли слезы. - Я любила её больше всех на свете. И ничего ей не сказала. Потому что думала, что меня она не любила. А я...
Она закусила губу, сдерживая рыдания. Я положила руку ей на локоть.
- Прочитай дневник потом, когда станет легче. И не думай о том, что не успела сказать. Она все прекрасно понимала.
Соня, щурясь, посмотрела на меня, оглядела мое лицо, будто что-то искала.
- Как ты... Как ты все это пережила?
- А я не переживала, - тихо ответила я, чувствуя, что тоже плачу. - Часть меня там и осталась. С ними. И теперь пусто. Пусто и...
Соня не дала мне договорить - бросилась мне на шею, и мы, вцепившись друг в друга, дали волю слезам.
А через два дня, без лишних слов и эмоций, мы проводили Михаила и Андрея, и, собрав вещи, разъехались по своим углам.
Огромный дом княгини остался пустым.