60. Вера. Контрольный

Саундтрек – Ника Оболенская «Красивый, жестокий»

Господи, как же это всё мерзко.

Горечь заполняет рот, а в груди что-то болезненно дергается.

Я приехала сюда, чтобы хорошенько отпиздить придурка. Словесно на этот раз. А теперь стою, дура дурой, и не знаю, что мне делать.

Тим поворачивает голову ко мне.

Со вздохом подхожу ближе.

— Пойдем, вызову тебе такси. — Касаюсь его плеча и морщусь от запаха, забивающего ноздри. — Обблевал тут уже всё.

Его взгляд фокусируется на моем лице. С нехорошим предчувствием наблюдаю, как пустота сменяется самой настоящей неприязнью.

— Иди домой, Вер, — рокочет он, отпихивая мою руку и обдавая лицо сивушными парами. — Мне и здесь неплохо.

— Неплохо в этом ссаном углу? — ершусь, почему-то подозревая, что он имеет в виду не место. — Или с теми блядями, что протерли жопой диван рядом с тобой?

— Ревнуешь? Мне нравится, — тянет он, нависая надо мной.

— А мне нет! — рявкаю, толкая его в плечо.

— Ну так иди, пожалуйся своему глухому другу! — тоже психует Тим. — Уверен, он найдет чем тебя утешить… и чем порадовать.

Произнося эту мерзость, он так знакомо улыбается, что меня промораживает от этой улыбки до самых кишок. Потому что я уже видела эту циничную ухмылку. Здесь же, каких-то две недели назад.

Мы будто отмотали время и вернулись к самому началу нашего противостояния.

Только вместо азарта боль. Потому влюбилась в этого несносного мудака как последняя идиотка.

От злости вскипают слезы на глазах, размывая мир тонкой пеленой. Смаргиваю их и с надрывом кричу:

— Ты просто придурок!

— А ты ожидала чего-то другого, а, Вер? — мрачно выплевывает слова Тим.

Каждое — разрывная пуля. Душа рвется в клочья, а боль топит сознание до звона в ушах.

А Тим будто нарочно добивает:

— Думала, что можно вертеть мной? Под каблук загнать? Нет, дорогая, не в этой жизни. Я заебался за тобой бегать и нихуя с этого не поиметь! Че тебе еще от меня надо?

Дрожу. Вся дрожу от макушки до пяток.

Он стоит напротив. Такой же красивый, как тогда. И жестокий.

— Ничего мне не надо от тебя! — слова сами срываются с губ. — Какая же ты все-таки скотина.

Его взгляд вдруг становится острым, а отравленные слова-пули контрольными врезаются мне в голову:

— Угадала. Я скотина. А ты просто дура, которая не видит дальше собственного носа. Гонору, как у английской королевы, а ебешься на троечку…

Размахиваюсь и смачно лупашу ему по щеке. Ладонь тут же загорается огнем и немеет.

Тим сглатывает и выжигает взглядом в моей душе пустошь.

— Ненавижу тебя, — сдавленно рычу и отступаю на шаг.

— Не могу ответить тебе взаимностью, — произносит он и первым отворачивается от меня.

Горло сводит колючим спазмом, пока я бегу прочь.

Какой же ты гондон! Ненавижу! Ненавижу!

Это у меня гонора много? Да ты себя видел? Самомнение до небес, корона облака цепляет!

Я веду этот бесполезный диалог, пока механически переставляю ноги.

Прихожу в себя у какого-то подъезда и судорожно лезу в сумку.

Первым делом вношу урода в черный список. Перед глазами всё расплывается, и у меня это получается не с первого раза.

Вызываю такси. Всю дорогу цепляюсь себе ногтями в ладонь, пытаясь позорно не разрыдаться. Слезы душат так, что дышать не могу.

Выхожу в нашем темном дворе и бреду, напоминая себе зомби.

Дождь снова разошелся и теперь жадно набрасывается на меня. Все равно.

У обшарпанной лавочки меня оставляют последние силы, и я как подкошенная падаю на нее.

И будто какой-то тумблер переключается, и, выламывая с треском шлюзы, из меня потоком хлещут слезы.

Самозабвенно рыдаю, впервые в жизни наплевав на то, что меня кто-то может увидеть.

Бабушка всегда говорила, что слезы очищают. Но почему мне не становится легче, а боль в груди только разрастается?

Как страшная раковая опухоль она захватывает всё больше и больше пространства. И теперь кажется, что болит каждый нерв, каждый волосок.

Я сама стала одним сплошным комком бесконечной боли.