Глава 26

Так устроен мир, что всё несерьёзное и временное должно либо быстро закончиться, либо перерасти в серьёзное и постоянное. Другого варианта быть не может. И Кавалеровский это понимал лучше, чем Вера. Она, кажется, вообще ни о чём не думала. Приезжала и как одержимая бросалась в омут страсти. Они и не разговаривали толком. Чуть ли не с порога начинали целоваться и срывать друг с друга одежду. И снова это животное, безумное, порочное… То, что не могло и не должно было произойти с ними, культурными и адекватными людьми, происходило снова и снова. Он в совершенстве изучил её тело, но понятия не имел, что происходит в её душе. Знал, что вечно так не будет. Им нужно будет разговаривать. И это пугало. Потому что с разговорами придут проблемы. Она несвободна, у неё дети. И она цыганка. С этим нужно считаться. Это не то же самое, что спать с обычной замужней женщиной. В их случае это смертельно опасно. Может поэтому их с такой силой тянуло друг к другу? Может поэтому такими яркими, на грани боли и отчаянья, были их бешеные свидания? Порой она приезжала утром, и он брал её прямо на столе в своём кабинете. Или на подоконнике. Или просто стоя у стены. А потом оставался один и думал, думал, думал. Обещал себе в следующий раз поговорить с ней. Обещал себе всё решить, пока не стало слишком поздно. А потом появлялась она, и он просто забывал как это – думать. Саша относился к ней с каким-то благоговением и трепетом, будто она драгоценность. Непривычно после грубоватого Руслана. Временами Вере становилось не по себе от такого его отношения, и она старалась как-нибудь отшутиться, скрывая за робкой улыбкой своё смущение. А его угнетало, что не может ни позвонить ей, ни написать. А что, если в какой-то момент она просто исчезнет? Внезапно, как и появилась. И навсегда. Кавалеровский постоянно давал ей контрамарки на все их концерты, и она приезжала, когда могла вырваться. На очередном из таких мероприятий, протискиваясь в перерыве в буфет, чтобы купить воды, чуть не столкнулась с Чащиной. Та совсем не изменилась. Всё такая же худая, весёлая, деятельная. Не понятно, что она тут делала, ведь Саша говорил, что Яна Петровна оставила искусство и ушла в бизнес. – Привет, Вера! – первой окликнула её бывшая руководительница «Сполоха». – Очень рада тебя видеть! Она предложила присесть за столик. Вера решила, что отказываться было бы не вежливо. – Рассказывай, как ты. – Нормально, – проговорила нехотя. – Замужем. Детей родила. Ей до сих пор было неловко за то, что тогда исчезла, никому ничего не сказав и подведя весь коллектив. Но Яна, кажется, совсем не держала на неё зла. – Так ты всё-таки уехала в свою глухомань? И больше не танцуешь? Дура ты. Не обижайся. Но так и есть, – безапелляционно констатировала Чащина. Вера и сама понимала, что живёт в дыре и что супруг у неё – мужлан, совершенно далёкий от любого искусства. Но всё равно обидно это услышать вот так прямо. Отдушиной Веры были дети – спасательный круг, державший её на плаву, когда отчаяние ощущалось особенно остро. – Ты талантище, Верка! Самородок! – заявила Яна Петровна. – Не представляешь, как я рада была, когда тебя нашла. Мне словно сама судьба тебя подкинула. Безумно талантливая девочка, не испорченная этими хореографами старой школы, не вымуштрованная, а живая. Тебе светило блестящее будущее, если бы ты посвятила себя танцам. Точно тебе говорю. Тебе судьба дала такой шанс! Я планировала показать тебя Новикову. Слышала о нём? Известный балетмейстер. У него свой театр народного танца. И он бы наверняка тебя заметил, пригласил бы к себе. А это уже совсем другой уровень, чем у нас в ДК. Это мировые гастроли и большие деньги. Но ты выбрала сидеть в деревне, рожать детей и зарывать свой талант. О себе надо думать, Верка! О себе! Нельзя растворяться в муже и детях! Надо заниматься тем, что тебе нравится, к чему душа лежит, и что у тебя получается лучше всего. Яна говорила очень убеждённо и с воодушевлением. А Вере было до слёз обидно всё это слушать. Действительно, сколько возможностей она упустила! И теперь всё это дня неё безвозвратно утеряно. Дороги назад нет. Она слишком взрослая, чтобы начинать танцевальную карьеру с нуля. Да и муж не позволит. Надо ж было ей встретить Чащину и разбередить былые мечты! Яна Петровна высказала вслух всё то, что Вера боялась сказать себе сама, от чего упорно пряталась. – Кавалеровкий тебе не сможет дать всего, что смог бы Новиков, – продолжала Яна. А Вера при звуке фамилии Александра невольно вздрогнула. – Сашка тот ещё эгоист, – усмехнулась Яна. – И упрямый, как баран. Пойдёшь к нему в ансамбль – так и просидишь тут всю жизнь. Будет тебя держать подле себя и не давать расти. А тебе нужно нечто большее. Ты смогла бы, Вер, я не сомневаюсь. Ты очень одарённая девочка. И если что, вот тебе моя визитка. Звони, как надумаешь. Попробуем к Новикову пробиться. У меня там крепкие старые связи. Главное, запомни мой совет – о себе надо думать, а не о мужиках и детях. Дети вырастут, мужики других найдут. А ты потом в старости локти кусать будешь. Опомнишься и поймёшь, что зря жизнь прожила, что ничего не сделала, не увидела, никем не стала. Безусловно, слова Яны Петровны зародили в ней сомнения и насчёт Кавалеровского. Неужели он на самом деле может её использовать? Он предлагал ей работать в его ансамбле. Но что дальше? Вера чувствовала себя на распутье. Чего хочется ей самой? Она не понимала. Чащина, как демон-искуситель, пыталась её соблазнить блестящими перспективами и настроить против Кавалеровского. Нет, не хочет она никакой славы! Её место здесь, рядом с Сашей. Однако её уверенность и желание раствориться в этих отношениях иногда подкашивали неосторожные слова и поступки Александра. Так, в одно из их свиданий Вера проснулась, села на постели, потянулась и, встретившись с ним взглядом, сонно улыбнулась. Сидела полностью обнажённая, лишь плед на бёдра накинут, а плечи и грудь укрыты каскадом иссиня-чёрных волос. И такой она была в этот момент совершенной, что он не сдержался. Сам не понял, как это произошло. Он часто снимал на телефон особенно удачные моменты репетиции, чтобы показать их танцорам и детально разобрать. И сейчас схватил телефон, брошенный рядом на столе, и сфотографировал её. Но дальше случилось нечто совершенно из ряда вон. С лица Веры моментально исчезло выражение довольной сытой кошки. Она сначала дёрнулась, словно её ужалили. А затем голая, с разметавшимися чёрными прядями, будто дьяволица, застигнутая во время какого-то своего чёрного, постыдного ритуала, бросилась к нему и с остервенением вырвала из рук гаджет. Чтобы изо всех сил швырнуть его о стену. Осколки разлетелись во все стороны. – Никогда так не смей делать! – с жаром и обидой выкрикнула ему в лицо. После чего молча оделась и уехала. Неужто подумала, что он задумал что-то плохое, хотел её опозорить? Нет! Она была так прекрасна в этот момент! Он просто хотел запомнить её такой, хотел любоваться ею. А теперь даже извиниться не имеет возможности. Не может всё объяснить. Сказать ей, как она дорога и как он жалеет о своей глупости. Ему нужен было её номер телефона! Просто для себя, для того, чтобы знать, что их хоть что-то связывает. Хоть одна непрочная ниточка. Ведь номер можно в любой момент поменять. И пусть он никогда не позвонил бы. Но как это важно просто знать! А он не знал даже этого. Не имел возможности объясниться. Что если она не вернётся? После произошедшего Вера на самом деле твёрдо решила больше к нему не ездить. Она чувствовала себя из рук вон плохо. Как он мог так поступить? Неужели совсем не дорога она ему? Хотя как можно ценить женщину, которая сама на тебя набрасывается и отдаётся, ничего не требуя взамен? Конечно, он её не уважает. Наверное, хотел потом этим фото кому-нибудь похвастаться. Или не хотел, но случайно оставил бы телефон где-то, а любой из коллектива мог бы в него заглянуть. И узнать, что она – постыдная тайна Кавалеровского. Появилась Вера спустя две недели. Едва возникла на пороге, как он бросил все свои бумаги и подсчёты, стиснул её в объятиях, привлёк к себе, и простонал в чёрную макушку, пахнущую духами: – Прости меня! Прости, любимая! Я не хотел ничего плохого! Прости! Опомнился, когда губы жадно втягивали солоноватую влагу с её щёки. А потом она снова выгибалась, стонала, впиваясь пальцами в столешницу, и в который раз убеждалась, что не сможет просто взять и уйти. Никогда не сможет. Лучше пусть убьют. Пусть смерть. Уйти для неё хуже смерти.