Глава 14. Как не плакать?
Май, 31 число
Получив две тысячи рублей от очень недовольной Анны Михайловны, я вышла из большого дома Лагутина на улицу. Лютик встретил меня у ворот, и вид у него был утомлённый:
— Хозяйка, а когда мы будем кушать?
— Скоро, малыш, вот прогуляемся до магазина, там купим чего-нибудь вкусного и покушаем.
Магазин, по идее, должен находиться в центре деревни. Значит, где-то неподалёку, ибо Лагутин отстроился в хорошем, проходном месте. Я направилась в сторону, обратную дороге к избе. По пути рассматривала домики, садики, удерживала Лютика от перегавкивания с цепными собаками…
Думала.
Мама… Я совсем о ней забыла. Ну, не совсем, конечно, иногда меня посещали мысли об оставленном доме, о семье… Но ведь мне было некогда скучать в прошлом! То лечи, то спасай, то кикиморы, то черви, то старые боги…
А мама помнила обо мне. При этой мысли мне стало стыдно. Прости меня, мамочка! Я правда не нарочно! Даже жаром изнутри залило. Ну ничего, сейчас мама приедет, и я у неё попрошу прощения. Обниму крепко-крепко, скажу, что больше никуда никогда…
Магазин нашёлся на площади рядом с почтой. Он даже был с ней в одном здании. Небольшом, правда, но добротном. Я решила сначала зайти в левую дверь, чтобы потратить денежку на продукты. Лютик сунулся было за мной, но я строго велела ему:
— Ты жди снаружи, сядь и не отсвечивай.
Он понурился и прилёг у ступенек. А я фыркнула от смеха и вошла в маленькое помещение, забитое стеллажами и холодильными прилавками. Продавщица — на удивление не толстая тётка с «химией» на голове — приветливо спросила:
— Добрый день, вам хлеба?
— И хлеба тоже.
Я огляделась. Макароны, рис, масло. Мука! Пока такой набор, а там посмотрим. Спрошу у Голубы, чего ей не хватает. О, и сосиски для Лютика. Как раз пока буду маму ждать, скормлю этому живоглоту!
Купив всё, что хотела, спрятала остаток денег в карман платья, вышла. Улыбнулась. Лютик ластился к моему любимому мужу, который выглядел усталым и не слишком довольным. Остальные мои мужики топали к дому по улице. Я сошла со ступенек и прильнула к Ратмиру. Муж обнял меня и долго поцеловал в висок, потом отстранил и сказал:
— Руда, твой мир ужасен. Я не мог даже представить, что когда-то люди, как мы, будут жить в окружении машин и механизмов… это же так называется?
— Так, так, — рассмеялась я. — Зато как удобно! Не пашешь сам — трактор за тебя пашет. А скорость! Лошадь тащит повозку двадцать часов, а машина довезет за два!
— Да, тут все куда-то бегут, бегут… — буркнул он. — Не поют, не отдыхают. Только спешат денег заработать. А пошто деньги — кто знает.
— Для жизни, милый мой князь.
В глубине души я понимала, что он прав. Там, в Златогорске, в Кайа-Тиле время текло медленно и размеренно. Там люди работали с раннего утра, а потом отдыхали, как умели — вокруг очага, расслаблялись компанией или семьёй, ели вкусно и сытно, и еда пахла печью и дымком. Собак и лошадей там ценили и относились к ним с уважением, потому что без них ни съездить никуда, ни отбиться от врагов.
Я потрепала Лютика по ушам и машинально сунула ему сосиску. Щенок зачавкал, давясь от удовольствия, а Ратмир принюхался:
— Это что?
— Это? — я подняла упаковку и прочитала: — Сосиски «Домашние».
— Мясо?
— Нет, мяса там точно нет, — фыркнула я и протянула ему одну: — Держи, ешь.
— Боязно мне пробовать то, что без мяса, — Ратмир покосился на Лютика и всё же взял сосиску, откусил кусок. Пожевал, проглотил, пожал плечами: — Странно, а пахнет мясом.
— Лютик ест, значит, и ты можешь, — я даже засмеялась и села на скамейку, стоявшую между крылец магазина и почты. Ратмир опустился рядом и кивнул на пакет:
— А это всё нам?
— Да, нам. Сейчас подождём моих родителей…
— Родителей?
Он так удивился, словно всегда думал, что я родилась в поле от двух зёрнышек. Даже за руку меня взял, спросил:
— У тебя живы родители?
— Господь с тобой, Ратмир! Конечно, да!
— Я не знал. Они едут к тебе в гости? Или ты будешь просить забрать тебя?
В голосе мужа сквозила тревога. Но я чувствовала, что он готов принять и эту жертву. Пусть не с ним, пусть далеко — но живая и здоровая! Прислонившись к его плечу, я потёрлась щекой о холщу его рубахи и сказала с улыбкой:
— Они будут уговаривать поехать домой, но как же я вас брошу тут одних?
— Мы не пропадём.
— Конечно, не пропадёте. Не думай об этом. Лучше расскажи, как вам сегодня поработалось?
Он рассказал. Я смеялась. Но тихонечко, подфыркивала. Чтобы не обижать. Сегодня мои молодцы перекидали прошлогоднее сено, руками перетаскали комбикорм, впятером сколотили времянку для рабочих, которые приехали строить новый коровник… Сено возмутило Ратмира больше всего.
— Как оно так? Замотанное, укутанное… Разве ж сено так дышит? А ворошить как?
— Да успокойся ты, — хихикнула. — Значит, так надо.
На площадь въехала машина, и я выпрямилась. Напряжённо вглядываясь в номера, уже понимала, что это папина машина. Цвет, марка… А главное — сам папа за рулём и его характерная поза. А рядом мама.
В глазах вдруг защипало. Засвербило. Будто у меня аллергия на весенний деревенский воздух…
Машина резко затормозила, и мама, рванув дверцу, выскочила на пыльный тротуар. Её глаза впились в моё лицо, в мои растрепавшиеся волосы, и мама воскликнула:
— Диана! Это ты?
— Я.
Голос мой внезапно осип, и пришлось откашляться. Мама приложила руку к груди, всё ещё не веря, спросила:
— Девочка моя, ты заболела? Что с тобой?
Я медленно встала. Ноги не слушались, и я пошла навстречу маме на негнущихся брёвнышках. Она не дождалась, сама бросилась ко мне, и я попала в вихрь родительской любви в виде объятий, поцелуев, слёз и причитаний…
Как мне объяснить маме, где я была?
Когда вихрь любви утих, мама отстранила меня и спросила подозрительно:
— Дианочка, а почему ты так одета? Скажи, что с тобой произошло? Ты попала в секту? Наркотики? Или что-то страшнее?
Что может быть страшнее наркотиков? Я усмехнулась. Да, если я расскажу маме всё, то можно будет подумать, что я скатилась в героин. Но рассказать придётся, иначе как будет выглядеть моё годовалое отсутствие?
Я взяла маму за руку и обернулась к сидевшему на скамейке князю:
— Хочу тебе представить моего мужа. Знакомься. Это Ратмир. Ратмир, это моя мама.
Глянула на вышедшего из машины отца и добавила:
— А это мой папа.
Мой князь встал, шагнул ко мне, взял за руку, словно обозначив мою принадлежность. Мама диковато глянула на него, но Ратмир внезапно поклонился в пояс, бросив вторую руку к земле, и сказал, выпрямившись:
— Приветствую тебя, мать моей жены.
Мама посмотрела на него уж совсем странно, как на сумасшедшего. Папа подоспел, и Ратмир отпустил меня, шагнул к нему:
— Отец моей жены, благо мне с тобой познакомиться!
Ещё один дикий взгляд, но за папу я была спокойна. Он примет любого моего мужа. Даже если тот алкаш. А вот мама…
Она щурилась, смотрела на Ратмира, потом на меня, и наконец сказала:
— Как так-то? Когда ты замуж вышла?
— В январе. Мам, мне надо много тебе рассказать, но я боюсь, что ты подумаешь, что я наркоманка…
Она бросила на меня вопросительный взгляд, и я поспешила уверить её:
— Но это не так!
— Хорошо, — сказала мама поспешно. Сказала так, что я поняла — она не хочет мне противоречить. — Пойдём прогуляемся, да?
Я кивнула. Мы отошли чуть в сторону, направляясь по улице к избе, которую заняли мои люди, и за нами увязался Лютик. Я бросила щенку:
— Иди к хозяину!
— Нет, я с тобой, хозяйка! Мне нравится эта женщина!
— Мама, ты нравишься моей собаке, — со смешком сообщила я. Мама покачала головой:
— Неужели собака тебе это сказала?
В её голосе явно слышался сарказм. Я рассмеялась открыто:
— Да, он мне сказал. Это Лютик, мама.
— Конечно, конечно…
Я фыркнула, предвидя такой ответ:
— Знаю, мам! Но Лютик действительно сказал, что ты ему нравишься.
И с этого момента я ощутила, что отношение ко мне изменилось. Нет, я была всё ещё любимой маминой дочкой, но теперь уже с лёгким сумасшествием. В голосе мамы сквозило сожаление от такого поворота дел, ну да что поделать! Дочку будем лечить, если надо — машину продадим, квартиру…
Со вздохом я начала:
— Ладно, я прекрасно понимаю, что выглядит это странно. Ты помнишь, как ко мне цыганки постоянно приставали? Вижу, что помнишь. Так вот, всё это было неспроста. Не знаю, почему именно меня они выбрали, но с помощью этого камушка забросили в далёкое прошлое.
— Дианочка, это и правда звучит… как будто ты…
— Нет, наркотики тут ни при чём. Мама, я побывала за десять тысяч лет до нашего времени! Ратмир оттуда! Он настоящий князь, а я, стало быть, княгиня.
Пока мы шли до избы, а папа медленно ехал за нами с Ратмиром на переднем сиденье, я рассказала маме обо всём, что со мной произошло за год. Она молчала и согласно кивала, наверное, потому что помнила — с сумасшедшими не спорят. Её лицо всё больше краснело, руку мама прижимала к сердцу, и я начала беспокоиться. Уже во дворе спросила:
— Мамуль, что с тобой? Болит?
— Да ничего, ничего, — отмахнулась она. — А ты-то что за живот держишься?
Я улыбнулась уголками губ и опустила взгляд на чуть обозначившийся животик. Мама ахнула:
— Ты что же, в положении?!
— Ну да, ты скоро станешь бабушкой!
— Господи, какой кошмар, — пробормотала мама. — Какой кошмар.
— Ты что, не рада? — растерялась я. — Но… ведь это мой ребёнок…
Мама молчала. Осуждающе так молчала. Я поняла. Дочь-шизофреничка, сумасшествие передаётся по наследству…
Покачав головой, я решила не обращать внимания на мамину тоску и весело представила:
— Вот, знакомься. Это Забава, сестра Ратмира, а это Могута, её муж!
— Д-добрый д-ень, — с запинкой ответила мама, опасливо оглядывая диковатого лохматого кузнеца и платье ключницы, запачканное по подолу землёй.
— А вот Голуба, она повариха. Это Бер, он… — я усмехнулась. — Он у нас Хозяин леса. Его жена Мыська, она нянька и кормилица дочки Ратмира…
— Дианочка, — голос мамы дрогнул. — Давай поедем домой, доченька! Прошу тебя!
— Мамуль, ну я же не могу их бросить одних, — сказала я недоумённо. — Они же тут всего один день, сами не знают ничего! Нет, я никак не могу!
Она снова схватилась за сердце, а лицо ещё больше покраснело.
Тут уж я не выдержала, подхватив маму под руку, и повела к крыльцу. Давление, наверное, подскочило! Теперь надо посмотреть и сообразить, как лечить. Давлением мама страдала уже лет пять, таблетки пила, а тут, наверное, забыла принять от неожиданности.
Усадив маму на ступеньку, я расстегнула её блузку, махнула своим:
— Разойдитесь, воздух дайте!
Папа уже спешил из машины:
— Что с ней, что случилось, Диана?
— Давление, пап. Вызывай скорую!
Ладонь моя легла на лоб маме, вторая на сердце. Так, так… Тахикардия, бич двадцать первого века. Кровь пульсирует так быстро… Надо погладить пламенеющее оранжевым сердце, может быть, это поможет успокоить его до прибытия скорой.
— Что ты… Дианочка, что ты делаешь? — пробормотала мама.
— Лечу тебя. Я же говорила — мне дали способность лечить руками.
— Глупости… — она начала задыхаться, и я усилила давление на сердечную мышцу. Ох, только бы не навредить, только бы хуже не стало…
— Молчи, мамуля, всё будет хорошо, — пообещала я ей, хотя и не была уверена.
Господи, помоги!
Нет, всё идёт совсем не так, как надо!
Я не могла успокоить сердце. Я не могла ничего. Вообще ничего… Я не могла превратить оранжевое в зелёное!
Моя сила имеет границы.
Но есть ещё и камень!
Осколок первой жизни. Схватившись за него, я просто обняла маму, которой было всё хуже и хуже. Она вяло трепыхалась, пытаясь оттолкнуть меня. Наверное, воздуха не хватало. Но я упорно цеплялась за неё и молилась только об одном: «Мамочку оставьте, оставьте мне мою маму!»
— Диана, дочка, отпусти её! — кричал сзади папа, пытаясь оторвать меня от мамы, но ему помешал Ратмир. Я сразу почувствовала свободу от папиного дёрганья, когда муж сказал внушительно:
— Не мешай травнице лечить.
— Сейчас врачи приедут и купируют приступ, пусть она ей воздуха даст!
— Не мешай, — повторил Ратмир.
А в моей голове уже стучали колокола. Бум, бум, бум… В затылке разлилась боль. Всё тело стало концентрацией мурашек — злых, противных, сладких… Во рту тоже был сладкий вкус, приторный и гадкий. Сердце зашлось в сарабанде, как будто я протанцевала всю ночь и продолжала танцевать, попивая водочку с энергетиком. Зато мама вдруг спросила нормальным голосом:
— Диана, а что происходит?
Вот ответить ей я уже не могла. Я отвалилась, ощущая себя тряпичной куклой, набитой ватой. Ратмир поддержал меня, его сильные руки дали опору летящему куда-то в глубины сознания телу, голос ободрил:
— Руда, ты сможешь, ты сильная.
Сильная, да, я сильная. Но не тот, кто живёт внутри меня. В животе вдруг схватило спазмом. Как будто объелась вчера, и теперь оно никак не могло пройти по кишкам. Но это были не кишки. Это была матка. Она сокращалась.
Она хотела вытолкнуть ребёнка!
Я схватилась за руку Ратмира, а другой рукой — за мамину, простонала:
— Я не хочу терять ребёнка!
— Дианочка, девочка моя!
Мама выглядела совсем здоровой, и это придало мне сил. Я всё же её вылечила! Я не дала забрать её!
Но сейчас моя сила грозит забрать нерождённого ребёнка!
Нет, я не отдам… Я умру, но не отдам!
— Мамочка, сделай что-нибудь, — простонала я, сжимая её руку. Потом сжала руку Ратмира и глянула вбок. Мыська сложила руки перед собой, так же рядом стояла Забава и говорила тихим шёпотом:
— Мокошь, матушка-Мокошь, не оставь нашу княгинюшку, дай ей выносить ребёночка…
— Мокошь, Мокошь, дай матушке-княгине разродиться в срок! — вторила Мыська.
— Мокошь мертва, — буркнула я, разрываясь от боли в голове и животе. — Уже десять тысяч лет…
— Нет, не мертва! — с придыханием сказала Мыська. — Она жива в нас!
Я только отмахнулась. Язычники, что с них взять… Господи, как же болит! Мокошь, если ты жива и спаслась из райского сада, приди помочь!
А если она не спаслась, то мне будет очень плохо.
Скорая приехала через полчаса, когда я безуспешно пыталась справиться с давлением, головной болью и невозможностью остановить преждевременные роды. Пыталась посчитать срок, пыталась понять, сколько у меня недель, пыталась не плакать, попить водички, успокоить Ратмира, который метался, как раненый зверь, по двору. Отбивалась от Мыськи, которая совала мне в руку деревяшку от «потери чада», просила зеркало, чтобы посмотреть, как чувствует себя малыш, стонала, взывала к Мокоши уже во весь голос.
Но иреанка не отозвалась.
Зато отозвалась сирена скорой. Машина — старинная кругленькая «буханка», чудом сохранившаяся за многие годы службы — влетела во двор, распугав собак и коз, из неё выскочила пожилая докторша в белом халате:
— Где больная? Давление мерили?
— У нас выкидыш вместо гипертонии, — в голосе мамы была паника и беспомощность. Докторша только на миг удивлённо подняла брови, но сразу сориентировалась и начала меня осматривать. Потом скомандовала:
— Несите девушку в машину, надо срочно в больницу!
Ратмир сгрёб меня в охапку, а я уже даже не стонала. Ребёночка спасут, всё будет хорошо… Если успеют довезти до больницы…
Я оказалась на жёсткой кушетке в машине, надо мной склонились мама и докторша. Мама держала за руку, пока врач готовила укол или капельницу — я никак не могла рассмотреть. Машина вдруг качнулась — это Ратмир влез и втиснулся в узкое пространство между стенкой и кушеткой:
— Я с женой поеду.
— Ну куда вы все, — с неожиданной тоской протянула врач. — Ай ладно, Вася, гони в областную!
Я закрыла глаза. Машина рванулась вперёд, и мне пришлось ухватиться за кушетку, чтобы не съёхать по скользкой клеёнке. Мысли унеслись вперёд «буханки», головная боль стучала изнутри черепа, а сердце всё скакало, как ненормальное. Ладонью я нашла голубой камушек и стиснула его так, что ногти впились в кожу.
Первая жизнь, почему всё так плохо? Неужели я сделала что-то не так? Неужели я снова ошиблась, когда перенесла кусочек прошлого в будущее? Неужели за это я лишусь малыша, который растёт во мне?
Первая жизнь! Чтоб тебя волки съели! Ты меня ведёшь, как крысолов с дудочкой, куда тебе надо, так помоги теперь! Просто помоги, потому что сама себе я помочь не в состоянии!
Машину тряхнуло, она встала, раздался звук клаксона, и я широко распахнула глаза. Водитель за рулём выругался и заорал:
— Дура, куда лезешь?! Уйди с дороги!
Но тут же замолчал. Дверца сзади с лязгом раскрылась, и в машину, высоко задрав пышные юбки, влезла молодая цыганка. Оттолкнув Ратмира в угол, нависла надо мной, сказала, скаля в улыбке прокуренные жёлтые зубы:
— Руда, Руда! Что же ты делаешь?
— Кто ты? — угрожающе отозвался мой муж. Мама попыталась возмутиться, а докторша схватилась за какую-то железяку:
— А ну, вон из машины!
— Ай, пустые разговоры, — звонко рассмеялась цыганка, тряхнула головой, и все замерли.
— Кто ты? — повторила я слова Ратмира, чувствуя, как боль рвёт меня на кусочки, а цыганка схватила меня за плечи, прижав к кушетке, сказала властным низким голосом, как будто в фантастическом фильме:
— Смотри на меня, Руда. Смотри на меня!