Глава 18

Когда закончилась сессия и пришло время зимних каникул, Лилея даже не сомневалась, где их проведёт. Лунгаг! Её тянуло в этот город так, словно она там родилась. Да и Иляна в последнем письме уже открыто написала, что ждёт ведьму. Девушка с упоением готовилась к поездке и смеялась, когда Цезерина сетовала:

— Я совсем совесть потеряла! Ты сильно обижаешься на меня?

— За что?

— Я опять бросаю тебя.

— Цези, почему «бросаешь»? Мы с тобой по-прежнему лучшие подруги, но это не значит, что у нас не может быть других привязанностей. У тебя есть Яков, а у меня — Иляна, — девушка обняла подругу. — Она как бабушка и ждёт меня, понимаешь? Я скучаю по ней.

Лунгаг встретил тихим снегопадом и пустынными улицами. Вдалеке слышался звон колокольчиков на конных упряжках, развозивших горожан, а здесь, на улице с вязами, только поскрипывал снег под ногами. Дамаскинская смотрела на дома с приветливо горящими окнами, на белые деревья в садах и чувствовала, как в сердце возвращается покой, который бывает только дома. Смахнув снежную шапочку со штакетины, она толкнула знакомую калитку.

Иляна Рошка за прошедшие пять месяцев не изменилась, разве что ещё больше опиралась на клюку. Несмотря на горящий камин, она куталась в тёплый платок и всё время пыталась накормить гостью. Лилея принимала эту заботу и пила слабо настоянный чай, закатывая глаза от удовольствия. Хотя радужное настроение подпортил рассказ о небольшом пожаре.

— Сажа в дымоходе загорелась. Хорошо, что сосед как раз домой возвращался, заметил и помог потушить, — утешила старушка.

Дамаскинская покивала, а на душе было неспокойно. С чего вдруг пожар? Ей не хотелось подозревать Бартоса Нагу в страшном, но подобные мысли проскальзывали. Потом ведьма, правда, отвлеклась, пока украшала дом и готовила праздничные блюда под неусыпным оком хозяйки.

— Йолльский венок обязательно плетётся своими руками. Сейчас стало модно заказывать их у мастериц, а потом хвастаться, чей лучше.

— Я видела, — Лилея кивнула. — Такие венки часто вешают на дверь.

— Неправильно это. Их надо хранить подальше от чужих глаз.

Девушка с улыбкой пожала плечами. Она любила Йолль. Это был весёлый и добрый праздник, когда можно было собраться всем вместе, вкусно и сытно поесть, обменяться подарками. Самое то в тёмный и холодный грудень! Вечером ведьмы ели копчёную баранину со свежим тёплым хлебом, а на десерт Иляна приготовила пончики. Лилея чуть пальцы не откусила, такими вкусными они были. Ведьмы вспоминали забавные случаи из своей жизни. Девушка рассказывала, как проходил Йолль у них дома, и увлёкшись, разоткровенничалась о своих родителях. Старушка внимательно слушала её, вставляя редкие замечания. А когда Дамаскинская спела несколько знакомых с детства песен, похлопала в ладоши, улыбаясь счастливой улыбкой. Для них это был свой тихий семейный праздник.

Тем заметнее стало шумное веселье у соседей. Вот там гуляли с размахом. В доме Атталя светились почти все окна, даже во дворе горели фонари. Громко играли музыканты, порой слышался женский визг. Ближе к полуночи пришёл ряженый Йолльский кот, и гости весело смеялись, хвастаясь новыми вещами и выдавая безобидные грешки друг друга. Лилея хмуро поглядывала на праздничный салют через окно, чувствуя не то злость, не то зависть. Иляна хитро усмехнулась и как бы невзначай заметила:

— Надо бы поздравить соседа.

Она кивнула на приготовленное угощение. Дамаскинская с сомнением глянула на печенье, представив, как будет выглядеть со старушечьей корзинкой на этом взрослом празднике жизни.

— Завтра зайду.

Допив вино, ведьмы разошлись по своим комнатам. Лилея порадовалась, что её окна выходят на противоположную от дома Атталя сторону и спокойно легла спать.

На следующий день ближе к обеду она обошла соседей Иляны Рошки, передав поздравления и подарки. Жюст в списке был последним, несмотря на то, что жил ближе всех.

Лилея, держа магический щит наготове, подошла к дому и осторожно постучала. Дверь открылась! То ли накануне плохо закрыли, то ли её ждали? Ха-ха!

— Добрый день!

Тишина. Дамаскинская прошлась по прихожей и заглянула дальше. По всей видимости, праздник удался! На столе в большой гостиной остались остатки еды, перевёрнутая посуда и пустое место в центре. Судя по следам от обуви, там танцевала какая-то барышня. Ведьма фыркнула и отвернулась.

— Эй, хозяин!

Снова тишина.

Лилея подождала немного, потом, пожав плечами, поставила корзинку и собралась уходить, но тут услышала шаги. Обернувшись, она увидела Жюста, спускающегося по лестнице.

— О, соседка! Когда приехала?

— Да уже два дня здесь.

— Да? — неподдельно удивился ведьмак. — А я тебя не видел.

— Немудрено! — Дамаскинская окинула взглядом пустые бутылки, сиротливо выглядывающие из-под стола.

Из-за угла выполз один из гостей Атталя и мученически уставился на хозяина.

— Что ж хреново-то так?.. Есть чем полечиться?

Его голос сипел и срывался, как у охрипшего петуха, впрочем, Жюст тоже не щебетал. Мужчины увлечённо искали «лекарство», а Лилея, скрестив руки на груди, наблюдала за процессом:

— Я так понимаю, из спиртного в этом доме остался только чай.

Атталь чертыхнулся, вспомнив о ведьме, а его знакомый встрепенулся:

— Ой, тут дамы! А я в таком непрезентабельном виде, — он дрожащими пальцами стал застёгивать пуговицы на вчерашней рубашке.

Лилея махнула рукой:

— Не суетитесь! Вам уже ничего не поможет, разве что бальзамировщик.

Жюст начал хохотать, но тут же застонал и схватился за больную голову.

— Тьма! Старею, видать! Раньше такого отходняка не было.

— А раньше вы тоже гоблинский гендлер с тролличьим самогоном мешали? — хмыкнула девушка и с наигранным восхищением поаплодировала: — Сильны!

Мужчины посмотрели на бутылки и переглянулись.

— Я ничего не помню, — шепнул незнакомый ведьмак.

А Жюст умоляюще глянул на Дамаскинскую:

— Лилеечка, будь хорошей девочкой... — он выразительно сглотнул.

— Тёмной ведьме быть хорошей девочкой? — фыркнула та. — Вы меня обижаете, сосед!

Сейчас Лилея откровенно вредничала, находя какое-то особое удовольствие в поддразнивании ведьмаков. Но спустя несколько минут, пока мужчины стонали, обхватив головы, она сложным заклинанием с портальным эффектом выдернула бутылку коньяка из запасов Иляны и протянула Атталю.

— Не болейте… И счастливого Йолля!

Друг присвистнул, а Жюст молча смотрел вслед молодой ведьме.

Сам по себе праздник длился тринадцать ночей, но самыми главными считались первые сутки — день зимнего солнцестояния и последние, которые называли Ночь Судьбы. Все обещания и клятвы, данные в это время, обязательно сбывались. Поэтому люди очень тщательно следили за своими словами. Накануне этой ночи к Рошкам зашёл Атталь с ответным визитом. После коротких поздравлений и вручений подарков мужчина, сославшись на дела, начал прощаться. Лилея вышла его проводить.

— С чего такая честь? — не выдержал Жюст. — Раньше ты со мной здороваться не хотела. А тут и в гости пришла, и на чай пригласила.

— Ну, допустим, на чай вас позвала госпожа Иляна, — открестилась Дамаскинская, однако заметив выразительный взгляд, выдохнула: — Я знаю о поджоге.

Атталь мгновенно посерьёзнел.

— Эй, детка, не гони! Какой поджог? Думаешь, это наследник подсуетился? А вот я не заметил никого подозрительного на нашей улице, — он шагнул по дорожке. — Дом у ведьмы старый, вряд ли она сама дымоход проверяла. Так что это действительно был несчастный случай, — ведьмак искоса глянул на притихшую девушку. — Или ты сейчас Бартоса будешь винить в каждом чихе?

Дамаскинская задумалась:

— Может, дело в том, что я жду какой-то пакости?

— А ты не жди плохого. Надейся на лучшее.

— И часто вам этот принцип помогал?

— Да, — кивнул Атталь, выходя за калитку.

Ведьма невесело усмехнулась:

— А вот когда я надеялась на лучшее, мне, фигурально выражаясь, переломали хребет. Еле оклемалась, — она посмотрела на мужчину. — Так что я лучше буду готовиться к войне и в каждом видеть шпиона.

— Кто?

Дамаскинская натянуто улыбнулась.

— Не лезь в чужие дела, сосед!.. Забор между домами не просто так ставят.

* * *

Начался новый год. Жизнь Лилеи привычно катилась дальше. Основным занятием по-прежнему оставалась учёба, однако всё больше места в сердце девушки занимала Иляна. Теперь Дамаскинская приходила к ней не только на каникулы или праздники, но и просто так. Тем больнее было видеть, как меняется ведьма, сдаваясь старости. Она словно усыхалась, становясь похожей на девочку-подростка, такая же тонкая и нескладная. Лилея не знала, как остановить этот процесс. Да и никто не знал! Рождённый на белый свет однажды умирал — это был один из основных законов мироздания. А старость всего лишь напоминала о близком конце. Дамаскинская зачастила в Лунгаг.

— Летом опять к своей Рошке поедешь? — шёпотом спросил Эрмин во время семинара.

Лилея кивнула, успевая прислушиваться к вопросам преподавателя и ответам одногруппников.

— Я не согласна с Хлоей, — она подняла руку. — Оперативные проклятия слабее ритуальных, но они проще в создании. Для ритуальных нужно много факторов: частичка врага или его имя, определённое положение лун и звёзд на небе, артефакты... Если мы говорим о скорости и необходимости быстро вывести врага из строя, то лично я выберу оперативные.

Амая Вебер хмыкнула:

— А тип?

— Физиологические, — сразу ответила Лилея. — Например, оглушить или ослепить.

— Можно применить что-нибудь истинно магическое, — отозвался кто-то из-за спины. — Запрет на пользование силой?

Студенты начали спорить, а Эрмин, пользуясь тем, что декан отвлеклась, спросил у подруги:

— А что с практикой?

— Пройду у местного проклятийника. Хилом Айяв — слышал о таком? Иляна обещала договориться.

Ведьмак кивнул.

— Слышал. Он в первом круге ковена.

— Гросс, Дамаскинская! Мы вам не мешаем? — прикрикнула на шепчущихся студентов Вебер и велела: — Распишите мне схему оперативного физиологического проклятия.

Все схватились за ручки, в аудитории слышался только скрип перьев и шелест бумаги. И в такой тишине невообразимо громко прозвучал грохот упавшего учебника. Студенты заозирались, ища виновника, а вот Вебер сразу посмотрела на долговязого ведьмака за последней партой.

— Хайек, что у вас упало?

Тот моргнул, покраснел, но боролся до последнего.

— Носовой платок.

Рядом послышались сдавленные смешки. Преподавательница качнула головой.

— Ой, чую, не сдадите вы сессию.

Хайек сдал. Не самый способный и талантливый, он имел какую-то нечеловеческую изворотливость и стойкость. Там, где другие давно признали бы поражение, этот ведьмак побеждал на одной силе воли. По дороге в Лунгаг Лилея улыбалась, вспоминая, как измученный одногруппник после последнего экзамена уснул прямо на подоконнике.

Второй год обучения пролетел до безобразия быстро. А может, всё дело было в привычке, и ведьма, закалённая и вымуштрованная первым курсом, просто неслась по накатанной, оттачивая мастерство и зубря заклинания. После всех потрясений в её жизни наступил относительный покой и стабильность. Хотя ещё весной на душе появилась какая-то горчинка, и Лилея никак не могла понять, чем она вызвана. Только глядя на Милорада, гуляющего с Марутой, или Цезерину, бегущую на встречу с Яковом, что-то царапало Дамаскинскую, волновало. Именно «что-то», ибо, сколько девушка ни билась, но так и не поняла что. В конце концов она списала всё на тоску по Иляне, не догадываясь, что причина кроется в другом.

Ведьма ехала в Лунгаг с самыми радужными мечтами и планами. Тем больнее ей было видеть сгорбленную, белую, как лунь, женщину. Иляна медленно ходила по дому, держась за стены, её руки дрожали. И как ни гнала Лилея от себя печальные мысли, всё равно понимала: конец ведьмы близок.

С приездом Дамаскинской дом ожил, словно весёлый ветерок пронёсся по комнатам, разгоняя скопившуюся за месяцы пыль и уныние. Девушка постоянно тормошила Иляну, выводила её на улицу, предлагала посидеть в беседке, развлекала разговорами. Старая ведьма на это лишь посмеивалась, словно не была одной ногой в Гранях. Лилея украдкой вздыхала, не видя эффекта от укрепляющего зелья. Разум понимал, что происходит, да только сердце не хотело верить, и девушка искала в старушке хоть какие-то изменения к лучшему.

Чем тише становилась Иляна, тем больше Дамаскинскую раздражал сосед, лениво валяющийся в гамаке. Пока она наводила порядок в саду, Жюст дремал в тенёчке. Вроде ничего такого, но ведьму цепляло. Правила воспитания, вбитые с детства, не позволяли ей молча пройти мимо, и Лилея сквозь зубы здоровалась:

— Как поживаете, господин Атталь?

— Плохо, — ведьмак вздохнул так, что ветки дерева закачались.

— Ой, не переигрывайте! — усмехнулась девушка и не утерпела: — А что случилось?

— В том-то и дело, что ни-че-го! Жизнь моя проходит бесцельно и бестолково. Я один, позабыт всеми…

Дамаскинская призадумалась. Для Атталя такая меланхолия была не характерна. Скорее, дело в другом.

— Выпить не с кем?

Мужчина чуть не вывалился из гамака.

— Но-но-но! Я не алкоголик! — он укоризненно глянул на соседку. — Я ностальгирую по былому.

В открытом окошке показалась белоснежная голова Иляны Рошки.

— Не смеши меня, мальчик! Тебе годков-то сколько, чтобы ностальгировать?

— Эх, никто не понимает мою страждущую душу.

— От чего же ты страдаешь?

— От недостатка женского внимания, — хитрый взгляд замер на Лилее.

Та за два года настолько отвыкла от флирта и кокетства, что в первый момент растерялась. Хорошо, что на помощь пришла старушка.

— Или от его избытка? — едко уточнила она.

Жюст растёкся в самодовольной ухмылке.

— Всё не то! И не та!

Очередной взгляд метнулся на девушку.

— Ерундой он страдает, — покраснела Дамаскинская.

Интерес Атталя стал неприятным открытием для неё, всколыхнул зарастающее болото опасных воспоминаний. И это при том, что ведьмак вызывал вполне разумное опасение. Лилея вспомнила высокую фигуру, широкие плечи и особую харизму. Это не мальчик-одуванчик, как Милорад или тот же ворчун Эрмин. Жюст Атталь — взрослый мужчина, который точно знает, чего хочет, и может получить желаемое, приложив определённые усилия. Поэтому неудивительно, что в последующие дни Лилея постаралась избегать встреч с соседом, прикрываясь практикой.

Практика стала вторым разочарованием Дамаскинской этим летом. Возможно, она привыкла к хорошим учителям в школе и теперь ждала внимательного отношения и активной деятельности, а её посадили разбирать документы. Хилом Айяв в свободное время рассказывал, как он великолепно расплетает проклятийные сетки и развеивает злые наговоры. Наверное, ведьмак считал, что этого практикантке хватит с лихвой. Если он и брал девушку с собой, то оставлял её в сторонке как зрителя. Лилею ни разу не допустили к проклятым! А она надеялась, что у ведьмака, входящего в первый круг, сможет многому научиться.

Однажды Дамаскинская рискнула вмешаться в процесс без разрешения «наставника». Пока проклятийник пытался снять наговор, она просканировала больного мужчину, но не увидела характерного затемнения на глазах.

— Возможно, это проклятие на усиление боли? — предположила девушка.

За что удостоилась уничижительного взгляда и совета помалкивать. Ведьма скуксилась.

Уже больше двух часов Хилом отчитывал наговор, его голос срывался и сипел. А человеку на кровати становилось всё хуже и хуже, словно злая сила лютовала, почувствовав проклятийников. Хилом взмок, вены на висках набухли, но всё было напрасно. И когда больной уже выл подобно зверю, Лилея «подцепила» край магической сетки. Она победоносно глянула на ведьмака, тот побагровел, а потом…

— Смотрите! Я нашёл! — Хилом оттолкнул практикантку и начал снимать проклятие.

Почти час ушёл на деактивацию заклинания, и как только оно было развеяно, пострадавший мужчина облегчённо выдохнул. Его жена рассыпалась в благодарностях, Хилом с притворной скромностью отмахивался:

— Ну что вы! Это мой долг! Моя работа — снимать проклятия!

Он даже не обратил внимания, когда Лилея покинула дом.

Ведьма шла по городу, впервые не радуясь его тихой красоте. Её убивала необходимость завтра снова идти на практику. Теперь, когда Дамаскинская увидела истинное лицо знаменитого проклятийника, она не представляла, как добудет до конца.

Вдруг девушка увидела дерущихся мальчишек. Двое сорванцов метелили третьего, а тот, хоть и лежал на земле, отбивался руками и ногами. Она хотела вмешаться, но заметила на другом конце улицы Жюста Атталя. Тот, увидев драку, нахмурился и свистнул. Двое мальчишек тут же сиганули в переулок, а третий остался лежать и пытался отдышаться. Лилея прижалась к стене и стала наблюдать.

Жюст подошёл к мальчишке и помог подняться. Бедный ребёнок едва стоял на ногах!

— За что били?

Тот шмыгнул носом, вытирая кровь, зло зыркнул на мужчину, но ответил:

— Не хотел делиться… — и тут же стал оправдываться. — А что, они ничего не заработали. А я вот… — он показал кошельки.

Дамаскинская прищурилась: ребёнок, оказывается, воришка?! Но Атталя волновало другое.

— У кого срезал?

Мальчишка назвал несколько имён, и ойкнул от подзатыльника.

— Ай!.. За что?

— За Вучкову. Она вдова, двух детей тянет.

— Не будет раззявой!

Последовал второй подзатыльник и короткий приказ.

— Вернёшь.

— Но…

— Я сказал, вернёшь!

У Лилеи мурашки побежали от голоса ведьмака. На воришку тоже подействовало.

— Понял.

Мальчик убежал, а Жюст прикурил и посмотрел точно туда, где пряталась ведьма.

— Доброго вечера, соседка! Подслушиваешь?

— Я не специально.

Он подошёл к девушке.

— Откуда идёшь так поздно?

— С практики.

Атталь кивнул, принимая ответ.

— Пойдём провожу. Негоже красивой девушке ходить одной.

И он манерно подставил Дамаскинской локоть. По дороге домой, мужчина, дурачась, отвешивал комплименты, закатывал глаза. У него даже голос изменился, опять появились капризные интонации и придыхания. В какой-то момент Лилее это надоело.

— Смотрю на вас и не могу понять.

— Что именно?

— Не далее, как десять минут назад, разговаривая с тем мальчишкой, вы вели себя как разумный человек, а сейчас у меня ощущение, будто я иду с умственно отсталым.

Ведьмак начал смеяться. И спустя минуту заговорил уже совсем иначе.

— Иногда чтобы добиться своего, надо прикинуться дурачком.

— Зачем?

— Дурачков не боятся, их никто не берёт в расчёт, при них часто говорят лишнее и выдают секреты.

— А самому не противно?

— Противно, курнув дури, залезть на престарелую шлюху. Или перепив, проснуться в своей блевотине. А обставить «умника», — Жюст показал кавычки, — мнящего себя пупом земли, очень даже приятно.

Он перехватил недоверчивый взгляд ведьмы:

— Иногда шуткой и смехом можно добиться гораздо больше, чем одной только силой.

У калитки мужчина поцеловал девичью ладонь и, попрощавшись, направился к себе.