Глава 12

Несмотря на твердую уверенность в своей правоте, уснуть все же не получилось. Я полночи пролежала с открытыми глазами, глядя, как по потолку в рассеянном лунном свете танцуют тени от веток деревьев, которые ветер колыхал за окном. Ветви ударялись о стекло, издавая тихий, царапающий звук, и каждый шорох заставлял вздрагивать. Где-то вдалеке закричала птица, и этот звук казался зловещим предзнаменованием.

А под утро пришел Игоша. Он бесшумно материализовался у моей кровати, с громким урчанием подлез мне под руку, ткнувшись лобастой головой в ладонь. Я погладила его по теплой шерсти, и с этого прикосновения по телу разлилось странное приятное спокойствие. Соседок я разбудить не боялась, они спали мертвым сном, который и пушечный выстрел бы не прервал. Акулина знала свое дело. Но спросила я все равно шепотом, мне было интересно, можно ли ставить точку в деле о покушениях на бывшую хозяйку моего тела.

— Это он убил Софью, так ведь?

— Нет, — Игоша снова потерся пушистым лбом о мою ладонь, выпрашивая ласку. Его глаза в темноте светились изумрудным светом, и я видела, как в них отражается мое лицо. — Он Софью любил... по-своему, конечно. По-своему. Но он не хотел терять свою игрушку, расстроился, когда ее не стало. Я его понимаю. Я тоже жалею игрушки, которые ломаются.

— Любил... — я замерла. — То есть, его уже нет? — Сердце дрогнуло, и в животе неприятно заныло от дурного предчувствия.

— Ее уже нет, — флегматично ответил Игоша, и я с облегчением выдохнула, поняв, что речь идет не о Легране, а о Софье. Меня с бывшей хозяйкой тела Игоша не отождествлял. От души отлегло, и я на миг прикрыла глаза.

— А другие девушки? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Были еще? Кроме Софьи?

— Пока только Софью любил, берег, он ее... не обесчестил... — заметил Игоша, и в голосе его послышалось нечто похожее на одобрение. — Поэтому я его оставил в живых. Но он нехорошее делал и думал нехорошее... Никого не убил. Пока.

— Почему пока?

— Такие всегда не убивают только, пока время не придет, а потом убивают. У этого скоро бы время пришло. Очень скоро.

Я в целом ход мыслей Игоши я поняла. Похоже, нечисть из этого мира не смогла подобрать точное определение маньяку, но суть уловила верно. Я хотела уточнить, что же стало с мсье Леграном, но Игоша решил, что разговор окончен, и растворился в предрассветной дымке, оставив после себя лишь легкий запах болотной сырости и мокрой шерсти. Я, наконец, забылась поверхностным, беспокойным сном.

Кажется, только закрыла глаза, как нас разбудили. Где-то в коридоре слышались шаги, взволнованные голоса, и я, приподняв голову, поняла, что спать больше не придется. В дверном проеме показалась суровая дама-надзирательница, которая следила, чтобы мы не проспали. Пришлось вставать и идти умываться ледяной водой. Но до традиционной молитвы дойти нам было не суждено, потому что в пансионате с утра пораньше разразился невероятнейший скандал.

Мы, как всегда парами, чинно шли по коридору, когда мимо нас с визгами пронеслась стайка кофушек. Их раскрасневшиеся лица и испуганные взгляды говорили о том, что случилось что-то из ряда вон выходящее. За ними бежала всполошенная дама-надзирательница с пылающими щеками.

— Быстренько, возьмите девочек! — обратилась она к нам. — Аглая Дмитриевна, — сказала она сопровождающей нас сегодня пепиньерке, — заберите их всех в столовую и никуда не выпускайте! Или лучше в сад! Да, выведите их погулять в сад.

— А что случилось, Надежда Кузьминишна? — спросила пепиньерка, стараясь сохранить спокойствие, хотя голос ее высоким и пищащим, выдав возраст, который был немногим старше нас.

— Кошмар! Кошмар случился! Наш мсье Легран умом тронулся! В исподнем по коридору бегает! Срам-то какой! — всплеснула руками дама-надзирательница, и ее глаза округлились от ужаса. Она взглянула на нас и прикрыла рот рукой, видимо, сообразив, что сказала лишнего при воспитанницах, но было поздно.

В рядах девочек поднялся возбужденный шум и гам. Кто-то хватался за сердце, кто-то начинал рыдать, кто-то вспомнил про молитвы и принялся истово креститься. Прибежали две классные дамы, призывая к порядку воспитанниц, и в итоге нас отправили на прогулку в сад под усиленный присмотр. Мы двинулись по аллеям, и только когда оказались на свежем воздухе, я позволила себе вздохнуть свободнее.

— Боже, что же там такое приключилось? — заламывая руки, спросила Полина, поравнявшись со мной. Ее глаза блестели от слез, а нижняя губа предательски дрожала.

— Откуда же я знаю, — буркнула я, стараясь, чтобы голос звучал не очень раздраженно. Могла бы догадаться, что Игоша хоть и не убил мсье, но уиграл знатно. Впрочем, я сама этого хотела. Поля сурово на меня посмотрела, и в глазах ее мелькнула укоризна.

— Как ты можешь быть такой бесчувственной! Мсье всегда хорошо к тебе относился, выделял, а ты...

«Если бы Поля только знала уровень моей бесчувственности», - мрачно подумала я.

— Ну мы же не знаем, что произошло? — перебила я подружку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Может быть, просто нервный срыв. Работа у него требует больших духовных вложений и переживаний. Да и вокруг столько юных особ, любой в этой ситуации заработает нервное расстройство.

— Не знаем, и правда! Мсье Лерган огромнейшей души человек! — вздохнула она, и голос ее стал задумчивым. — Думаешь, обойдется? Классные дамы рассказывали ужасные вещи... — Она помолчала, а затем мечтательно прошептала, глядя в сторону окон. — Вот бы хоть одним глазком взглянуть!

Я посмотрела на нее удивленно, и Поля тут же смутилась и покраснела до корней волос. К счастью, больше этот разговор не поднимался.

День сегодня пошел насмарку. К поимке тронувшегося умом преподавателя французского сначала привлекли отца Сергия, который оказался ближе всех и мог успокоить безумца молитвами, но не помогло. Пришлось вызывать городовых. Мы с другими ученицами даже из сада слышали завывания мсье Леграна — душераздирающие, полные животного страха и боли. А один раз в окне первого этажа мелькнуло его лишенное разума лицо с бешеным, блуждающим взглядом, которое до визга испугало кофушек, стоявших неподалеку.

После этого инцидента ни у кого не осталось сомнений: преподавателя французского не оставят в пансионате. Даже его самые ярые поклонницы, такие как Поля, приуныли и стыдливо отводили глаза, когда упирающегося мужчину тащили в экипаж городовых. Он вырывался, дергался и бормотал что-то невнятное, а его глаза блестели лихорадочным безумием. Следом бежала Анна Ильинишна, которая махала руками и раздавала громкие указания, пытаясь спасти хотя бы остатки репутации заведения. Мы стояли у ограды, притихшие и напуганные, провожая взглядом удаляющийся экипаж, и я чувствовала, как в груди разрастается странное удовлетворение. Игоша свое слово сдержал. Легран больше никому не причинит вреда.

Было ли мне стыдно? Пожалуй, нет. Неизвестно, сколько бы юных судеб он поломал, если бы его вовремя не остановились. И то, что он лично не толкал Софью с лестницы, совершенно не означало, что его вины нет в смерти девушки. В этом еще предстояло разобраться.

Я выдохнула и отвернулась. По тропинке по направлению ко мне спешила Акулина, и ее взгляд не предвещал ничего хорошего. Кажется, колдунья поняла, кого винить в резком сумасшествии Леграна.

— Софья, пройдем со мной, — сказала Акулина, обращаясь ко мне, и в ее не терпящим возражений голосе прозвучали командирские нотки — Осмотреть тебя надобно, недавно только болела.

Девочки за моей спиной переглянулись, но предлог колдунья выбрала в целом стоящий. Удивления он не вызвал. Все знали, что Акулина Павловна всегда сама решает, за кем присмотреть и кого полечить. Только Поля, всегда готовая броситься на помощь, поинтересовалась с искренней заботой:

— Тебя проводить, Софья?

Но за меня ответила Акулина, бросив на Полю короткий, пронизывающий взгляд:

— Думаешь, она сама дорогу от лазарета не сыщет?

Поля обиженно замолчала, прикусив губу, а колдунья развернулась и направилась в сторону пансионата, даже не обернувшись, твердо уверенная, что я последую за ней. Я двинулась следом, чувствуя на себе любопытные взгляды воспитанниц, но стараясь не обращать на них внимания. Мне не привыкать.

Всю дорогу до лазарета Акулина молчала, видимо, не желая вести опасные разговоры на людях. Я ничего против не имела — слишком многое нужно было обдумать, но как только мы оказались за закрытыми дверями, колдунья резко обернулась ко мне, и в ее черных глазах сверкнули молнии.

— Ты что творишь, негодница! — прошипела она, и голос ее, обычно спокойный и ровный, дрожал от едва сдерживаемой ярости.

— Что случилось? — удивилась я, стараясь выглядеть невозмутимой, хотя внутри все сжалось от нехорошего предчувствия.

— Хочешь сказать, состояние мсье Леграна не твоих рук дело? Ты для этого свечи у меня просила и соучастнице меня делала?

— Не моих, — ответила я, и это была чистая правда. Смотреть я на колдунью старалась невозмутимо и уверенно.

— Значит, твоего бесовского отродья, — отрезала Акулина, и ее пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я его обратно в Навь отправлю, я тебя предупреждала!

— Он меня защищал! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. — Не троньте Игошу!

— Он человека разума лишил! — отрезала колдунья с неподдельной тревогой в голосе. — Ты понимаешь, что ты наделала?

— Так, может, за дело лишил? — упрямо возразила я, скрестив руки на груди.

— А решать, за дело или нет, кто будет? Ты? — Акулина сделала шаг ко мне, и я невольно отступила к стене. — А по какому праву? Нет у тебя права решать, кто и чего достоин... На то суд есть человеческий и божий!

Я с Акулиной не была согласна, хотя в ее словах определенная логика имелась. Только вот я видела глаза Леграна, чувствовала его руки на своей талии, слышала его сладкие, лживые обещания. И артефакт, лишающий воли, на себе испытала.

— Легран, если бы в своем уме остался, еще много бы зла натворил, — твердо сказала я, глядя колдунье прямо в глаза. — А суд... Преподаватель артефактами пользовался и девушкам голову дурил. И Софье тоже. Ни один суд ничего бы не доказал. И не узнал бы никто и ничего. Он плохой человек, и такое его состояние — безопасность девочек. И ничего больше.

— Все равно, ты не должна была принимать такое решение, — уже мягче заявила Акулина — Ты не имела права.

— А я и не принимала, — возразила я.

— А нечисть и тем более не должна! — всплеснула руками Акулина. — У нее разума и совести нет. Если поощрять будешь, в следующий раз он сведет с ума кого-нибудь из твоих соседок. Например. А что? Они тоже нехорошие вещи иногда делают. Только вот для нечисти граница между «хорошо» и «плохо» размыта. И ты не сможешь ее контролировать.

— Для всех граница между «хорошо» и «плохо» размыта, — упрямо заявила я, чувствуя, как в груди разрастается холодная решимость. — Игоша чувствует грань и меру.

— Пока. А когда перестанет, и избавиться от него будет сложнее! — отрезала Акулина упрямо. Она упорно не хотела менять мнение о моем питомце или соратнике. Я не определилась, как его называть. Зато точно определилась с другим.

— Я не собираюсь от него избавляться, — твердо сказала я и, развернувшись, направилась к двери. — Легран получил по заслугам. И точка.

Я вышла из лазарета, даже не обернувшись, и услышала за спиной тяжелый вздох Акулины. Но она не окликнула меня. Я шла по коридору, чувствуя, как внутри бурлит смесь гнева и уверенности. Терпеть не могу, когда на меня давят. Легран получил по заслугам, и я не собираюсь ни о чем жалеть.

Я успела расслабиться и выдохнуть. Утро выдалось непростым и нервным, но, оказывается, неприятности на этом не закончились. И следующие тоже были связаны со мной. Причем самым неожиданным образом.

Нас, наконец, отвели поесть. Получился уже не завтрак, но еще и не обед, а какая-то странная трапеза между. Есть хотелось страшно, и даже порядком надоевшая остывшая каша с комочками показалась необыкновенно вкусной. Я с аппетитом принялась за еду, чувствуя, как возвращаются силы и желание жить.

Но закончить трапезу спокойно мне не удалось. В столовую вошли две дамы-надзирательницы со строгими лицами, и одна из них, высокая, сухая, с орлиным носом, объявила звонким, режущим слух голосом:

— Воспитанницы, прошу внимания! Сегодня ночью кто-то проник в кабинет Анны Ильинишны. Из сейфа пропали деньги и дорогой перстень. Обыск будет проведен во всех комнатах. Лучше сами признайтесь, дело, как понимаете, не рядовое!

У меня в желудке свернулся тугой комок неприятного предчувствия. Я была в кабинете Анны Ильинишны, это правда. Но единственное, что взяла — листок бумаги, на который переписала адрес Андрея Григорьевича. Деньги меня не интересовали, а перстень я и вовсе не видела. Но дверь-то я оставила открытой... Кто-то получается, следил за мной и знал об этом? Или это просто случайность? Кто-то обнаружил, что кабинет не заперт, и воспользовался моментом?

В такие совпадения я не верила. Слишком уж все было складно, слишком вовремя. Сейчас я ругала себя: надо было дверь запереть, а не торопиться. Как бы случившееся мне боком не вышло.

Начался обыск. Дамы-надзирательницы переходили от одной воспитанницы к другой, проверяя карманы. Многие девочки рыдали, чувствуя себя униженными, но никто не осмеливался перечить.

Потом нас развели по комнатам, велев стоять у своих кроватей. Дамы-надзирательницы строго следили, чтобы мы не успели ничего перепрятать, и началась тщательная проверка.

Наша комната находилась в середине коридора, и до нас очередь еще не дошла. Мои соседки заметно нервничали: Елена даже всхлипнула, прижимая руки к груди, Лариса кусала губы и то и дело поглядывала на дверь, Анастасия стояла бледная и напряженная. Я не понимала — это потому, что они что-то знают, или просто из-за общего нервного состояния и тяжелого утра? С этими экзальтированными девицами ни в чем нельзя было быть уверенной.

Я сама не переживала ровно до тех пор, пока не заметила краем глаза, что подушка на моей кровати лежит не так, как я ее оставляла. Каждое утро мы идеально заправляли свои кровати, и сегодняшнее не было исключением. Сейчас же подушка оказалась сдвинута, словно кто-то ее трогал. Я присмотрелась и с ужасом поняла, что из-под нее торчит краешек ассигнации.

Сердце упало в желудок и забилось где-то там, как пойманная птица. Меня хотят подставить? Кто-то видел, как я ночью уходила из комнаты? Неужели на кого-то из моих соседок зелье Акулины не подействовало, и они притворялись?

Я заставила себя дышать ровно, стараясь не смотреть в сторону подушки. Сейчас главное — не выдавать себя, не паниковать. Дамы-надзирательницы уже были в соседней комнате, и их голоса приближались. И у меня осталось совсем немного времени, чтобы исправить ситуацию.