Глава 18

Утро тоже не принесло ответов на вопросы. Да и как я рассчитывала их получить? Очевидно же, даже если Тенью была одна из моих соседок, она ни за что в этом не признается. Тут только ждать, провоцировать и ловить на горячем. А как это сделать, я еще не придумала. Я так и не поняла, почему меня пытаются убить. Что служит триггером?

Елена встала с постели бледная, с темными кругами под глазами, и двигалась медленно, словно каждое движение давалось ей с трудом. Я заметила это, когда она, пошатываясь, прошла мимо меня к умывальнику.

— Что с тобой? — спросила я, взглянув на нее с тревогой.

— Ничего страшного, — отмахнулась она, но голос ее звучал глухо, а рука, которой она поправляла воротник, заметно дрожала. — Немного занемоглось. Но пройдет.

— Может быть, к Акулине сходишь? — предложила я, чувствуя, как внутри шевелится нехорошее предчувствие.

— Не стоит, — отказалась Елена. — Все пройдет, мне уже лучше.

Я посмотрела на нее с сомнением, но Анастасия, сидевшая на кровати и расчесывающая волосы, не проявила к подруге никакого сочувствия. Она лишь снисходительно фыркнула, не поднимая глаз от зеркальца.

— У нее в время от времени бывает… — сказала она с нескрываемой насмешкой.

Елена зыркнула на соседку недовольно, но промолчала, только плотнее сжала губы. Я подумала, что, возможно, все проще, чем я себе надумала. Но все равно за Еленой стоило понаблюдать.

Когда девочки вышли из комнаты, я ненадолго задержалась и тихо позвала:

— Игоша.

— Что, Хозяйка? — спросил он, материализовавшись на моей кровати. Шерсть его была взъерошена, а глаза смотрели на меня с привычной настороженностью.

— Ты не знаешь, куда вчера ночью уходила Елена? — спросила я, задумчиво глядя на закрывшуюся за соседками дверь.

— Нет, — отозвался кот с сожалением. — Не знаю. Когда я ушел, она была у себя.

— А ушел ты, так как почувствовал, что я в опасности?

— Предположил… — замялся он, отводя взгляд в сторону.

— Так, давай подробнее.

— Я не всегда могу сообразить, — объяснил он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Иногда непонятно — было это или будет, или происходит в данный момент.

— Не понимаю. — Я поморщилась. Ты не можешь сказать, заглянул ты в будущее или почувствовал опасность в настоящем?

— Все так, Хозяйка… — ответил Игоша с усталой безнадежностью, словно он сам не мог разобраться в своих ощущениях.

— То есть Елена, в теории, могла быть Тенью? — спросила я, чувствуя, как внутри закипает холодное волнение.

— Могла… если ее тут не было, когда ты вернулась. А могла не быть, потому что, когда я уходил, она еще спала. Но я шел… и пришел в нужное время, а не раньше.

— Час от часу не легче, — заметила я, окончательно запутавшись в отношениях Игоши со временем и пространством. Подумала и твердо приказала: — Последи за Еленой получше. Узнать бы, куда она отлучалась.

Игоша кивнул и исчез, а я успела выскочить за дверь как раз за секунду до того, как в комнату заглянула дама-надзирательница.

— Ну что ты копаешься, Софья? — строго спросила она, поджав губы.

— Простите, госпожа надзирательница, уже иду, — пробормотала я, опуская глаза. Последние чего хотелось, это с утра пораньше ввязываться в конфликт.

Девочки уже ушли, и пришлось идти быстрым шагом, чтобы поравняться с ними. По дороге в столовую после ежедневной молитвы меня догнала сияющая Полина. На ее лице светилась хитрая улыбка.

— Представляешь, что я слышала? — начала она, едва переведя дух. — Говорят, нам прислали нового учителя французского! И он невероятно хорош собой! Представляешь?

— Так быстро? — задумчиво произнесла я, двигаясь вперед и даже не заметив, что Полина изрядно отстала.

— Софья! — обиженно воскликнула она, догоняя меня. — Ну не будь ты такой! Неужели тебе неинтересно?

Признаться, новый учитель французского в моих интересах стоял даже не на втором месте. Но Поля была впечатлительна и восторженна, и я понимала, что проще послушать ее болтовню пять минут, чем потом полдня терпеть обиды. Я вздохнула и, замедлив шаг, улыбнулась:

— Рассказывай.

— Я слышала, как он говорил с Анной Ильиничной, — тараторила Полина, не в силах скрыть воодушевления. — Видела, правда, только со спины. Но точно высокий, в дорогом костюме. Думаю, уже сегодня мы сможем его увидеть. Ах, мое сердце, конечно, быстрее билось рядом с мсье, но он разочаровал меня своей душевной болезнью. Так жаль, беднягу. Интересно, Анна Ильинишна одобрит, если мы соберемся и пошьем ему... — Тут Полина задумалась, и я ее понимала, так сразу и не сообразишь, что можно пошить в дом скорби. — Наволочки с вышивкой! Можно вышить цветы или скворцов? — нашлась девушка.

К нашему разговору прислушались несколько воспитанниц, и в столовой даже смерть Ларисы отошла на второй план. Полю она совершенно точно не волновала — глаза ее горели от восторга, а щеки порозовели от возбуждения.

— Как ты можешь про нового преподавателя болтать?! — пристыдила ее Анастасия, бросая на подругу недовольный взгляд поверх чашки с чаем. — Когда траур! Ларисы ведь только что не стало!

— Живым жить надобно, — наставительно заметила Полина, ничуть не смутившись. — А о Ларисиной душе мы уже помолились сегодня на заутренней. Нас даже подняли всех на полчаса пораньше.

— Я и не думала, что ты такая бессердечная, Поля! — фыркнула Анастасия и сокрушенно покачала головой. Я не любила Ларису, но чувства Анастасии понимала, они дружили.

Препирательства могли перерасти в скандал, но, к счастью, к нашему столу уже двинулась дама-надзирательница, привлеченная царящим тут оживлением. Девушки сразу же прекратили все разговоры и сосредоточились на еде, опустив глаза в тарелки.

Я, признаться, выдохнула — не хотела бы привлекать излишнего внимания. Вместо этого я сосредоточилась на том, что наблюдала за Еленой. Она ела без аппетита, ковыряя кашу ложкой, была бледной, с болезненным румянцем на щеках, но при этом пыталась держаться, стараясь не показывать слабости. Даже в общем разговоре девушка никакого участия не принимала. Если ей плохо, почему не обратиться к Акулине? Равнодушие Анастасии тоже удивляло — о Ларисе девушка скорбела, а на оставшуюся в живых подругу наплевать? Это казалось мне странным.

Или Анастасия просто чуть лучше знает свою подругу, и плохое самочувствие той, просто ежемесячное недомогание. Я пыталась найти признаки плохого самочувствия у других девочек, но так и не смогла. В пансионате учили при любой ситуации держать лицо. Либо тебе совсем плохо, и тогда место в лазарете. Либо, если недостаточно плохо, сдерживайся и соблюдай приличия. Выгляди здоровой и довольной жизнью. Зачастую девочки терпели и сильную боль, опасаясь осуждения или обвинения в надумывании. И я не была уверена, что у меня получилось серьезно задеть ту Тень. Возможно, я просто ошиблась, и Елена не имеет к ней никакого отношения.

После завтрака новость о новом преподавателе разнеслась по коридорам пансионата. И теперь тут царило восторженное оживление, которое затмило плохие новости последних дней. Я общих восторгов не разделяла, но, как выяснилось, зря.

Потому что едва мы зашли в кабинет французского, как я увидела мужчину, которого узнала в тот же миг.

— Андрей Григорьевич Брюс, — представился он. — Временно приму на себя обязанности преподавателя французского языка. Найти в конце года подходящую кандидатуру непросто. Надеюсь, мой опыт и знания окажутся вам полезны, — сказал он с едва заметной улыбкой, обращаясь к классу, но смотрел при этом почему-то строго на меня.

У девочек моментально появился новый кумир. Классная дама, призванная директрисой, видимо, чтобы следить за моральным обликом воспитанниц, сидела с прямой спиной и неодобрительно поджатыми губами, но ситуацию это не меняло. Андрей Григорьевич был мужественен, красив и отлично знал предмет. В янтарных глазах вспыхивали смешинки, а голос его, низкий и бархатный, завораживал даже самых невнимательных учениц Каждая его фраза звучала как музыка. Даже я не могла не поддаться его харизматичному обаянию. Надо ли говорить, что склонные к обожанию пансионерки буквально потеряли голову.

До конца дня в коридорах восторженные вздохи сменялись змеиным шипением. Девушки готовы были вцепиться друг другу в волосы, пытаясь выяснить, кому больше досталось внимания нового преподавателя. Тем неприятнее было, что это внимание досталось мне. Сначала Андрей Григорьевич задал мне несколько вопросов на французском — я ответила бегло и без запинки, что вызвало у него одобрительный кивок и завистливые взгляды одноклассниц. Затем попросил меня прочитать отрывок из учебника — я прочитала, и он снова похвалил. К концу урока я чувствовала на себе десятки недобрых взглядов, словно я совершила нечто непростительное.

В итоге я стала врагом номер один. Даже Поля на меня надулась и смотрела волком. Когда я попыталась заговорить с ней после урока, она лишь фыркнула и бросила недовольное:

— Вечно тебе достается все самое лучшее.

Признаться, я осталась в недоумении. Что именно мне досталось лучшее? Тычки и насмешки соседок? Или гроб? Потому что совершенно очевидно, ничего другого прежняя обитательница моего тела не видела. Но Поля слушать ничего не стала, и я не пыталась что-то объяснять. Бесполезно.

А уж когда Андрей Григорьевич пригласил меня прогуляться в саду, местной публикой это было воспринято едва ли не как предложение руки и сердца. Хотя он дважды подчеркнул, что разговор нас ждет деловой, и на прогулке нас сопровождала одна из дам-надзирательниц, для воспитанниц это не имело ровным счетом никакого значения. Я слышала, как за моей спиной шептались, и чувствовала, как в меня впиваются завистливые взгляды.

Собираясь, я размышляла о том, что удивлюсь, если сегодня меня не попытаются убить.

Я вышла в сад после занятий, когда солнышко начало медленно опускаться. Еще не вечер, но уже и не полдень. Воздух стал прохладнее, тени удлинились и ложились на дорожки причудливыми узорами. Запахло сырой землей и увядающей зеленью.

Сад пансионата был старым, но ухоженным. Дорожки, выложенные серым камнем, петляли между клумб, на которых только-только распускались ранние цветы — нежные нарциссы и яркие тюльпаны, их сочные головки тянулись к солнцу, еще не начавшему припекать по-летнему. Вдоль дорожек росли старые липы — их кроны только начинали зеленеть, покрываясь молодой, свежей листвой, которая пропускала мягкий, рассеянный свет. Ветви молодых яблонь, покрытые бело-розовыми цветами, клонились к земле, и от них пахло сладким, чуть терпким весенним ароматом. Воздух был свежим и влажным, с легким запахом сырой земли и зелени, а редкие облака медленно плыли по высокому чистому небу.

Я шла по дорожке медленно, вдыхая этот уютный, умиротворяющий аромат, и чувствовала, как напряжение постепенно отпускает. Но в то же время я не переставала оглядываться. Казалось, что из-за каждого куста за мной следят, что каждая тень таит в себе опасность. Но вокруг было тихо — только птицы перекликались в кронах да ветер шуршал листьями.

Я свернула за угол, и в конце аллеи увидела Андрея Григорьевича. Он сидел на лавочке под старой сиренью, которая еще не отцвела. Заметив меня, мужчина поднялся.

Он был одет в строгий темный сюртук из дорогой ткани и смотрелся здесь несколько чужеродно.

— Софья Михайловна, — сказал он и чуть склонил голову в приветствии. — Благодарю, что пришли.

— Да, я тоже хотела поговорить с вами, Андрей Григорьевич, — ответила я, оглянувшись на даму-надзирательницу, которая стояла в отдалении, сложив руки на груди, и неодобрительно косилась в нашу сторону. Ее губы были поджаты, а взгляд говорил о том, что она не одобряет эту прогулку, но, к счастью, вмешиваться не решалась. Я чувствовала на себе ее пристальный взгляд, но усилием воли заставила себя не обращать на него внимания.

— Пройдемся? — предложил мужчина, и я кивнула соглашаясь.

Мы двинулись по аллее. Андрей Григорьевич шел рядом, чуть замедляя шаг, чтобы подстроиться под мой темп.

— Анна Ильинишна сказала, что у вас тут сложности, — начал он с осторожной настойчивостью, которая вызвала у меня усмешку. Анна Ильинишна, определенно, мастер тонких формулировок.

— Сложности? — Я хмыкнула, чувствуя, как горькая улыбка трогает губы. — Ну, вряд ли можно назвать сложностями, что меня пытаются убить. Вы просили докладывать обо всем, что тут происходит, и я докладываю. Все началось с того, как я очнулась в гробу. Падение с лестницы, как говорят, было случайностью. Но после этого меня несколько раз пытались убить осознанно. Сначала выстрел в лазарете, когда я только очнулась. Потом — покушение на лестнице. И, наконец, Лариса с револьвером, который оказался у нее в тумбочке. А вчера меня и вовсе пытались утащить в Навь. Ой, не смотрите на меня так, словно я сказала что-то недостойное. Мне чудом удалось спастись. Но про револьвер и Ларису, думаю, Анна Ильинишна вам рассказала. А остальное… об этом я не говорила никому.

Андрей Григорьевич слушал меня внимательно, не перебивая, и в его янтарных глазах затаилась тревога. Но все равно, он не стал задавать неудобных вопросов и допытываться, откуда я знаю про темную сторону и Навь. Это и к лучшему, не хотелось бы сейчас заострять на этом внимание и вдаваться в подробности. Все же я не знала этого мужчину и не доверяла ему. Когда я закончила, он остановился и повернулся ко мне, сурово нахмурившись.

— Вам нужно отсюда уехать, и как можно быстрее, —жестко и безапелляционно сказал он. Словно и в мыслях не допускал, что я могу решить ему перечить.

— Смею с вами не согласиться, — ответила я, встретив его взгляд. — Если я уеду, то не выясню, кто и почему меня хочет убить. А мне кажется, я близка к разгадке. Этот человек всегда рядом. Он знает, что я делаю, о чем думаю, где хожу. И я уверена, что совсем скоро он проявит себя. Я его встречала не один раз. Только вот вспомнить лицо никак не могу, из памяти постоянно ускользает тот, кто всегда был рядом во время каждого покушения. Но я найду способ докопаться до истины. Вот увидите.

Андрей Григорьевич смотрел на меня с настороженностью, между бровей пролегла жесткая складка. Он еще не понимал, что я не спрашиваю разрешение, а ставлю в известность.

— Не уверен, что это хорошая идея, — наконец, сказал он.

— А я не уверена, что хорошая идея — оставлять злоумышленника безнаказанным, — твердо ответила я. — Неизвестно, когда и где он проявит себя снова. Прежде чем уезжать в новую жизнь, я хочу поставить точку в этой. Хочу понять, кто за этим стоит и зачем я ему понадобилась. И, как бы грубо это ни прозвучало, вашего разрешения я не спрашиваю. Так как полномочий что-то запрещать мне у вас нет.

Кажется, я смогла его удивить, по крайней мере, он посмотрел на меня с интересом, переваривая новую информацию. Но, к счастью, оказался достаточно умен, чтобы не пускаться в спор.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но мне хотелось бы, чтобы вы держали меня в курсе. Я буду рядом и подстрахую.

Я кивнула, впрочем, не озвучивая вслух обещание, которое, возможно, придется нарушить.

— Возможно, я смогу вам подсказать кое-что по поводу способа сделать воспоминания более яркими и четкими, но это… потребует от вас сосредоточенности и смелости. Рискнете ли вы, Софья Андреевна? Как сказала Анна Ильинишна, в вас проснулся магический дар? Он придется весьма кстати.

— А я похожа на ту, кто пасует перед опасностью? — с усмешкой поинтересовалась я и снова поймала в глазах мужчины искры интереса.