Глава 17

Может, если бы Ник дозвонился до меня часом-двумя раньше, это было бы не так остро. Он не успел бы накрутить себя тем, что ни я, ни Алекс не выходим на связь, и, возможно, даже спокойнее воспринял бы новость о том, мы до сих пор так и не выехали домой, да и не поедем сегодня... Выслушал бы мои доводы, недовольно поворчал, в который раз акцентируя на том, что он-то сразу сказал — надо было лететь самолётом!  Ну, в общем, приятного тоже было бы мало, но всё-таки гораздо спокойнее для обоих. А так...

Хотя его можно понять, чего уж там. Да и мне не впервой выслушивать его яростные обвинения во всех смертных грехах. Вот только если раньше он всегда говорил о русских вообще, то сейчас — конкретно обо мне.

«Неблагодарная!» — бросил это хлёстко, как пощёчину пошедшей вразнос  дурочке, и оборвал разговор на половине моего слова.

И, надо сказать, отрезвляет... Тонко и пронзительно, как порез лезвием — сначала даже не понимаешь, что произошло, просто растерянно смотришь, как безобидная с виду царапина наполняется кровью, и только потом уже бинты, пластыри, йод... Но что толку? Порез уже есть — ноет, кровит. Напоминает, что лезвия — не игрушка для приличных фрау.

— Люд... Всё нормально? Ээй... — Лёшка вдруг коснулся моих волос и, осторожно отведя прядь от лица, заправил её за ухо. — Лю-ю-юд... — Так ласково, что хоть скули от отчаяния.

Не надо, Лёш, не на-а-адо...

Повела головой, нехотя ускользая от его нежности, а он накрыл вдруг мою ладонь своею, вплёлся в неё пальцами...

— Люд...

Испуганно забилась:

— Не надо, Лёш! — вырвала руку и, суетливо дёрнув рукава свитера от локтя вниз, натянула их на кулаки. Сцепила руки на груди.

Лёшка, побуравил меня взглядом, а потом стиснул зубы и уставился на дорогу. Повисло напряжённое молчание. Да, возвращение с небес на землю оказалось жёстким. Но, кажется, своевременным.

— Я что подумала, — минут пять спустя, попыталась я скрасить неловкость, — ну приедем мы сейчас на кладбище, и что? Где там искать-то?

— Я знаю где.

— Откуда?

— Просто знаю.

Снова молчание. Лёшка  кидал взгляды по зеркалам и задумчиво щурясь, покусывал губу. Я всё так же пряталась за сцепленными на груди руками, и мне было безумно жаль, что мы с ним опять разумные взрослые из разных миров. Но в то же время я была очень благодарна ему за понимание и такт.

— Вообще, ужасная смерть, конечно, — снова наткнулась я на ускользнувшую, было, мысль. — Сгореть заживо, это... Врагу не пожелаешь таких мучений.

Лёшка глянул на меня, удивлённо дёрнул бровью:

— Откуда такая информация?

— Да не важно. Просто знаю.

— М... — хмыкнул он. — Ну вообще, они не сгорели, а угорели, и это огромная разница. Видно слишком рано закрыли на ночь заслонку, легли и больше не проснулись. Без мучений.

— Но... — я растерялась. Не думала, что это может быть так сложно — мгновенно перестроиться с одной «достоверной» информации на другую. — Но бабушка всю жизнь в деревне, всю жизнь с этой печкой! Она не могла забыть про заслонку!

Лёшка вздохнул, мотнул головой.

— Люд, Нина Филипповна умерла в сентябре девяносто пятого. Через три дня после твоего дня рождения. Оказалось, что она всё лето ждала тебя к себе, а твоя мама кормила её байками, что тебе некогда, что работа, дела... И, в конце концов, Нина Филипповна просто приехала сама... А тут объявления о розыске на каждом столбе, не говоря уж о соседях по общаге, которые вообще открытым текстом соболезнуют гибели внучки. Ну и гипертонический криз, три дня в постели, обширный инсульт, и всё.  А мама, с дитём и мужем — уже после, в декабре девяносто шестого. — Помолчал. — Мне жаль, Люд.

Пыталась уложить всё в голове, но ощущение было — как будто услышала об их смерти впервые. Всё было как-то не так, как казалось из Гамбурга. Слишком... по-настоящему.

Неосознанно ковыряя пальцем дырку в ажурной вязке рукава, переждала ком в горле и резь в глазах. Как раз проехали указатель на Разгуляевку. Местность стала смутно узнаваемой, затрепетало сердце.

— Откуда ты всё это знаешь, Лёш?

— Так это открытая информация, что тут... Ты лучше уточни у своих источников, почему они так с ней налажали.

Я пропустила колкий намёк мимо ушей.

— А что ты ещё знаешь?

Вскинул брови:

— Смотря, что тебя интересует.

— Ну... Например, что с Зойкой?

— Да ничего особенного. Сначала, сразу после того как получил твоё пистмо, я пытался её найти, чтобы, так сказать, поговорить по душам, но она скрывалась. Не от меня, конечно, а вообще. Времечко было беспокойное. А потом уже, гораздо позже узнал, что, оказывается, сразу после смерти мужа она эмигрировала в Грецию, свой местный бизнес продавала уже оттуда. Через три года вышла замуж за грека. Сейчас занимаются гостиничным и ресторанным бизнесом. Детей нет. — Говорил сухо и как-то отстранённо, словно параллельно гонял какие-то свои мысли. А может, обиделся, что отвергла его попытку пойти на близкий контакт? — Достаточно, или хочешь адрес знать?

— А ты можешь и адрес? Ты вообще кто, не агент ноль-ноль-семь, случайно?

— Могу. При должной подготовке, найти человека, где бы он ни жил, и собрать о нём информацию не так уж и сложно... Если, конечно, этот человек специально не прячется.

Намёк был не то, что непрозрачный, а прямо-таки в лоб! И я поспешно перевела его в шутку:

— О, так к тебе можно обращаться, если что?

Лёшка сначала довольно долго молчал, а потом вдруг повернулся ко мне:

— Он всё время на тебя так орёт?

Я не ожидала. Опешила, засуетилась и, наконец, просто пошла в контрнаступление:

— Ты... Тебя не учили, что подслушивать чужие разговоры плохо? — почувствовала, как разгораются щёки: — Не орёт он на меня! Он вообще, если хочешь знать очень спокойный и выдержанный! Он юрист и правозащитник, для него высшая ценность — это свобода и достоинство человека! Понял? И... И он просто волновался за нас с Алексом! И у нас нормальные, понял, нормальные отношения!

Замолчала, запоздало понимая, что среагировала неадекватно — словно оправдываясь, и, не найдя, что бы ещё сказать, просто фыркнула и отвернулась к окну. А если честно, было ужасно стыдно за Ника.

— Он бьёт тебя?

Я цокнула и закатила глаза:

—  Ты совсем что ли? Нет, конечно!

Лёшка схватил меня за руку, требовательно сжал пальцы:

— Посмотри на меня. На меня посмотри, я сказал! — и, дождавшись, когда я демонстративно, с самым язвительным из всех возможных выражением лица повернусь к нему, повторил: — Бьёт?

И я вдруг поняла, что он не в обиженное самолюбие играет, а просто с трудом сдерживает ярость. На Ника. За меня.

Меня окатило жаром и почти неконтролируемым желанием сойти с ума и коснуться его губ своими. Столкнуться языками и, поддавшись его напору, позволить проникнуть в мой рот первым, опоить меня своим дыханием и страстью... Я поспешно отвела взгляд, слегка кашлянула, прочищая горло.

— Нет, Лёш. Правда, нет! — уже без сарказма и агрессии. — Клянусь, никогда этого не было и не будет, не такой Ник человек. Он очень достойный мужчина. Очень — Закрыла глаза, понимая, что говорю правду... Но от сжатых на моём предплечье Лёшкиных пальцев, всё равно словно искры рассыпались мурашки. Благо на этот раз рукава были опущены, и я могла не бояться быть пойманной с поличным. — Ты, мне так синяков наставишь...

— Извини, — опомнился он и убрал руку.

* * *

В Разгуляевку Лёшка въехал со стороны затона и, даже не спрашивая у меня дорогу, уверенно свернул на одну из улиц. На одну из трёх улиц! Всего трёх! А ведь когда-то Разгуляевка, от края до края, раскидывалась аж по обоим берегам Сохатки, да так широко, что местные негласно делили село на «старое» и «новое»

А теперь даже на этой, одной из трёх улиц, то и дело попадались заросшие бурьяном участки с заброшенными, никому не нужными даже на стройматериалы домами. Жилые же участки, были похожи на дряхлых, упрямо стоящих на слабых ногах, но таких же никому не нужных и давно всеми забытых стариков. В воздухе витал горький дух доживания.

Лёшка ехал медленно, внимательно поглядывая по сторонам и вдруг остановился.

— Приехали, — обошёл машину, встал возле меня: — Узнаёшь?

Я узнала. Но так смутно, практически наощупь: по расположению дома, по обломку ствола некогда раскидистой, плодовитой яблони возле калитки. Правда, самой калитки уже не было. Как и бо́льшей части покосившегося, заросшего буро-зелёным мхом гнилого забора. Как и крыши, и передней стены дома. А вот окна, выходящие на улицу, как ни странно, были целы. Покрытые слоем грязи и пыли, они всматривались в меня, как мутные, подслеповатые глаза старика и словно тоже силились узнать. И, думаю, тоже не могли.

В заваленных нетронутым снегом развалинах комнат, несмотря на солнечный день, стоял унылый полумрак, из которого проглядывал зловещий остов печки, с обрушившимся дымоходом.

Захотелось войти в дом, осмотреться, вспомнить: вот зал, вот бабушкина спальня, вот вторая спальня... Но удержало что-то мистически тревожное, как будто я собиралась потоптаться по могиле.

Поёжилась, машинально ответила вымученной улыбкой на встревоженный, устремлённый на меня Лёшкин взгляд, и снова повернулась к участку. Напротив дома, через небольшой пятачок внутреннего двора — высокий холм с торчащим над ним крупным обломком шифера. Видно эта похороненная под снегом куча — всё, что осталось от некогда просторной, увитой винным виноградом летней кухни. Чуть поодаль за ней — чудом сохранившийся сарай с погребом. Обычным, деревенским погребом, когда дверь во весь рост на улице и длинный спуск под землю...

...В холодную, пахнущую сыростью, пыльной паутиной и мышами темницу. В боль, унижение и страх. В торчащие из стен собственной могилы корешки, комья земли, летящие на лицо, и впивающуюся в шею удавку...

От яркого воспоминания закружилась голова. Я зажала виски пальцами, одновременно резко разворачиваясь назад и делая шаг к машине, и налетела на Лёшку. Он обхватил меня руками, крепко удержал на ногах. Лицом к лицу, так близко...

— Люд, всё нормально? — ловко взял моё лицо в ладони, чуть запрокинул голову. — Посмотри на меня! Люд, посмотри на меня!

Он был для меня словно в тумане, голос его доносился сквозь ватную тишину.

Лёшка распахнул дверь переднего пассажирского и, усадив меня, схватил за руку. Сунул два пальца под манжет рукава, замер, высчитывая пульс.

— Я в порядке, Лёш. Правда.

— Ну да. Просто белая, как мел и пульс шкалит, а так да, в норме.

Он наклонился, загрёб пригоршню снега и принялся мять колобок. Я же стремительно приходила в себя. Уши откладывало, правда начало покалывать губы и язык, но при этом к зрению возвращалась резкость.

— Ты что делаешь?

— Холодный компресс, — улыбнулся Лёшка и, выкинув снежок, приложил ледяные ладони к моим вискам. Пять секунд — и ко лбу, ещё пять — и к шее под подбородком. — Ну, ты как?

Господи, как он близко, каким тугим узлом завязывалось во мне каждое его прикосновение... До невероятного. Господи, зачем я вообще поехала в Россию? Как мне теперь?

— Чайку́ налить тебе? Горяченького, с шиповником и чабрецом, м?

— Сосульку хочу, — капризно сморщила я нос.

— Пфф... Где я тебе её... — озираясь над крышей машины, начал Лёшка. — Так, я сейчас! — и убежал.

Пока его не было, я, сидя в салоне, словно под нерушимой Лёшкиной защитой, снова смотрела на выживший в схватке со временем бабушкин сарай. Солнце звенело, слепило, веселило. Где-то совсем рядом задорно пиликала синица. Обычный сарай. Надо же, как меня торкнуло-то!

— Смотри, в ассортименте! — появился в дверном проёме Лёшка с четырьмя сосульками в руках. — А тебе зачем, если не секрет?

Я обалдела. Сказала я как-то в Альпах Нику, что хочу сосульку... Ага...

— Секрет, — загадочно ухмыльнулась я и, выбрав самую красивую, смачно её куснула. Она заскрипела на зубах — так по-детски вкусно и радостно, что сразу жить захотелось.

— А, ну понятно, — рассмеялся Лёшка. — Горячий чай наоборот. Абсолютно в духе Людки Кобырковой! Ещё будешь?

Я мотнула головой и он, придирчиво оценив то, что у него осталось, две выкинул, а третью откусил. Скривился, жуя.

— А ничё так... Бодрит.

А вот Ник тогда так и не понял, что это за блажь — есть замороженную грязную воду, когда под рукой есть бутилированная питьевая.

Лёшка нависал, упираясь согнутой рукой в арку двери, и смотрел на меня — так близко и пристально. Небрежно шутил, а сам явно наблюдал за моим состоянием. Было слегка неловко, но в то же время — щекотливо сладко.

— Напугала я тебя?

Он усмехнулся:

— Я спасатель Люд. А кроме того, инструктор по выживанию и экстремальному туризму. Меня не так уж просто испугать. У тебя на лицо эмоциональный шок... — помолчал, опустив голову, и, наконец, не глядя отшвырнул остаток своей сосульки. — Если ты, конечно, случайно не беременна.