Глава 18

Про беременность Лёшка ляпнул от балды, а на самом-то деле и мысли такой не было. До этого момента. Но Людка вдруг так испуганно распахнула глаза и мгновенно порозовела, что... Правду говорят — меньше знаешь, крепче спишь.

Мигом прихлопнув какую-то стремительно зарождающуюся в душе хрень — то ли ревность, то ли зависть, Лёшка как можно беззаботнее подмигнул:

— Угадал?

А Люда только опустила голову и ничего не ответила. Ну и что оставалось думать?

* * *

Разгуляевское кладбище располагалось в трёх километрах от бывшей окраины села. Дорога естественно не чищена. Хорошо, что Людке не хватило времени ехать сюда самой. Тут ведь и местные старики особо не помощники, и связи нет ни хрена. Это ей пришлось бы либо самой идти, либо гонца посылать в соседнее село, там совхоз ещё живой, есть и мужики и трактора...

Неужели и правда, беременная?..

Первые минуты мысли упрямо возвращались к этому вопросу. И не то, чтобы он был прям на разрыв или на этом заканчивалась жизнь — Лёшкина или Людкина, — но в корне всё меняло. Вернее, возвращало к исходной — к тому, что Люда, во-первых, не женщина для разовых отношений, а во-вторых, замужняя, а теперь, вот, ещё и, возможно, беременная.

Параллельно с этим у Лёшки наклёвывалась какая-то пока ещё мутная и невнятная стратегия на перспективу, обдумать которую стоило вдали от источника помех здравого смысла — Людки. И мыслишка эта, как ни странно, появилась благодаря охренеть какому «очень спокойному и выдержанному» херу Трайберу.

А Люда всю дорогу до погоста задумчиво молчала и теребила обручальное кольцо.

* * *

Несмотря на то, что кладбище было занесено снегом, делавшим все холмики и надгробия плюс-минус одинаковыми, искать не пришлось. Людмилкино семейство, все четыре могилы рядом, покоилось в третьей линии, если считать от края объездной дороги, да плюс ко всему у них, у единственных, был навес.

Под навес, конечно же, тоже намело снега,  хотя и значительно меньше, чем под открытым небом, но расчищать его в зимнюю пору и смысла не было, и договорённости такой с Анной Сергеевной, одной из Разгуляевских женщин, тоже. Она честно выполняла свою работу: могилы были ухожены и даже украшены букетами ярких искусственных цветов, на счёт которых тоже не было ни договорённости, ни дополнительной платы на расходы. Видно просто добрососедская инициатива. Надо будет отблагодарить.

Люда сначала молча стояла и смотрела. Просто впала в ступор. А потом наклонилась вдруг и стала ладонью сгребать снег с мраморного основания захоронения — единого на всех четверых.

— Подожди, — остановил её Лёшка, — у меня щётка есть.

Сходил в машину, принёс автомобильную щётку со скребком на другом конце ручки.

— Я сама, — удержала его от попытки начать расчистку Люда. — А ты можешь... погулять пока? — Встретились взглядами. — Я нормально, Лёш, серьёзно!

Кивнул:

— Я в машине буду.

Она вернулась минут через двадцать — разрумянившаяся, перчатки облеплены снегом, а глаза заплаканы. Значит, всё-таки прорвало. И это хорошо, намного лучше, чем показное спокойствие снаружи и тёмная бездна боли внутри.

— Это ты им могилы сделал? — наконец заговорила она, когда они снова проезжали мимо Разгуляевки, но на этот раз чуть поодаль, по прямой дороге, ведущей на трассу. — Спасибо Лёш. Очень красиво, я не ожидала, если честно. Частенько думала, как они тут, совсем одни? Представляла покосившиеся кресты и бурьян-траву... А тут мрамор, навес, чистота. Я компенсирую тебе все затраты, ладно?

— Нет, не ладно! — оборвал он её. — Я это делал не для того, чтобы ты меня похвалила, и тем более не в долг. И всё, закрыли тему.

— Лёш, но это глупо! Ты нехило потратился, я хочу компенсировать. Что такого? Это просто деловой подход.

— Закрыли тему, я сказал, — упрямо отрезал он.

Люда помолчала и накрыла вдруг его, лежащую на рычаге переключения передач руку своей.

— Спасибо, Лёш. И не обижайся. Просто я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Останься ещё на пару дней? — он откровенно, с нажимом погладил большим пальцем её мизинец, но Люда, словно испугавшись, тут же убрала руку и сцепила их груди. — Ну хотя бы на один?

— Я не могу, Лёш, я тебе уже объясняла. У Алекса учёба. К тому же, он и сегодня-то не в восторге был, ты сам видел.

— То есть, дело только в нём? А если он согласится?

Люда усмехнулась:

— Это вряд ли. Ты даже не представляешь, какой он упрямый!

— Ну а всё-таки? Если ему вдруг понравится на базе, и он согласится, ты как?

— Нет. Даже если он согласится, есть закон и устав гимназии, по которому он не может пропускать уроки.

— Ну, блин... Люди иногда болеют. Простуда, там, не знаю, понос. Хочешь, вообще оформим его в стационар на две недели? Он за это время как раз пройдёт полную смену на базе, а выйдет — дадим вам справочку с печатями. Зато, я тебе гарантирую, что у него впечатлений на весь год будет!

— Ты с ума сошёл, какие две недели?

— Ну ладно, два дня? Ну один, Люд?

— Нет.

— Пфф... Ну слушай, — Лёшка медленно, но устрашающе решительно мотнул головой, — ты меня прям вынуждаешь к завтрашнему утру колёса тебе попробивать!

— Ты-ы-ы! — игриво возмутилась она и шлёпнула его по плечу: — Только попробуй! Интерпол на тебя натравлю!

Лёшка тоже рассмеялся. Потом немного помолчали.

— Ну почему, Люд? Всего один день? С бумажкой и печатями?

— А мужу я тоже печати твои покажу? Просто если он узнает, почему мы задержались, он будет, мягко говоря, недоволен, потому что отпускал нас на совершенно других условиях.

А, ну да... Муж. Чёрт. Наваждение какое-то, но Лёшка постоянно про него забывал.

— Ну... Тогда действительно справка, почему нет? Если человек заболел, то он заболел, хоть ты верь справкам, хоть нет — твои проблемы. В смысле — мужа.

— Ну знаешь... Одно дело немного соврать директору школы, и совсем другое — мужу. Да ещё и Алекса в это втягивать. Нет, Лёш, даже не уговаривай. Не получится.

— Слушай, это конечно не моё дело... — он замешкался, слегка взволнованно взъерошил волосы. — Так ты беременна или нет? Нет, если не хочешь говорить, то не надо, я как бы...

— Я не знаю, Лёш. Может быть.

— Понятно...

***   ***   ***

Не знаю, что там было понятно ему, но до меня вдруг тоже кое-что дошло: время уходит, а я трачу его на сомнения и попытки договориться с совестью.

В какой момент человек считается изменившим — когда уже произошло соитие или только возникло намерение? Если второе, то я уже безнадёжно виновата. А если так, то чего мне терять?

Невесело беззвучно рассмеялась. Краем глаза заметила, как удивлённо глянул на меня Лёшка. Если бы он только знал, о чём я сейчас думаю!

Просто когда-то, перед тем, как залезть в постель к Нику, я тоже задавалась этим вопросом: «А чего мне терять?» И тогда же нашла ответ: «Ничего, кроме женщины в себе, если так и не решусь» Тогда мне было остро необходимо почувствовать себя живой и желанной. И вот, прошло почти двенадцать лет, Ник теперь мой муж... А я всё ещё так и не почувствовала.

И дело ведь не в самом сексе, а в том, что меня даже не торкало ни от Ника, ни от Олега. Я просто не хотела их с самого начала! Не жаждала их прикосновений, не сгорала от ожидания безумств. Не томилась влажным предвкушением.

Так может, дело не в мужчинах, а во мне? И в том, что подсознательно я так и не выбралась из того подвала, где насиловали не просто моё тело, но природную сексуальность? Где уродовали врождённое доверие к партнёру и возвращали в подростковую, навязанную матерью вину за свою чувственность? Может, дело в страхе, что желание получать удовольствие после всего, что со мной было — это постыдная извращённость? И в стыде за неё?

Я думала об этом сотни раз, слушая, как сопит во сне получивший свой законный оргазм муж, и давно уже пришла к выводу, что так оно и есть. Просто я — сексуально поломанная женщина, и ничего с этим уже не сделаешь...

Но почему же тогда вчера вечером, когда я возвращалась в гостиницу под руку с Лёшкой, меня вдруг повело? Я уж молчу про то, что происходит со мной сегодня, начиная с того самого момента, как он появился на пороге нашего номера...

Вот и сейчас я готова была орать мартовской кошкой от желания. Чего уж говорить о мокнущем белье или о долбаных бабочках, защекотавших меня изнутри почти до истерики?

Всё, абсолютно всё резонировало сейчас во мне желанием: Лёшкины взгляды, манера иронично вскидывать бровь, взъерошивать волосы. Сами волосы его, в которые так и хотелось запустить пальцы! Жуткий шрам на шее. Смех, голос. Походка. Имя его, фамилия. Профессия. Покрытые мелкими ссадинами руки на руле. Острые шуточки. Уверенное спокойствие. Его запах...

Я просто хотела его со страшной силой, и всё тут! И от одной только мысли об этом кружилась голова. Но при этом я уже сейчас понимала, что одноразового секса мне будет мало. Я хотела всего его. Себе. Отношений с ним, свиданий, общих тем и друзей, совместную жизнь. Горестей и радостей. Поддерживать его, ждать его с работы, для него создавать уют. Пробовать строить семью.

Размечталась.

Мне бы бежать от него не глядя, и начинать уже пытаться забыть, потому что он конечно охрененный, но конкретно чужой мужчина... Но вместо этого я сидела в его машине и спрашивала себя: «И всё-таки, что я теряю, согласившись хотя бы на один раз?» И понимала, что ничего, кроме, разве что, душевного покоя на ближайшие месяцы. А если отказываюсь? Тогда я теряю единственную возможность хотя бы один раз за последние полжизни раствориться в мужчине, которого по-настоящему хочу. А если окажется, что я всё-таки беременна, то, возможно и последний раз за всю оставшуюся жизнь.

* * *

В начале первого остановились у довольно приличной с виду придорожной кафешки. Сделали заказ, и я ушла в туалет. Вымыла, вытерла руки, посмотрела на себя в зеркало. Ну, красотка! Подтёрла чуть поплывшую тушь, промакнула салфетками залоснившиеся участки кожи лица. Замерла вглядываясь.

От уголков глаз уже бежали тоненькие, почти невидимые морщинки. Улыбнулась — и они тут же стали значительно заметнее. Боже, кошмар какой... прям, хоть вообще не смейся. А межбровка? А потерявшая былую графичную чёткость линия подбородка?

Отошла чуть дальше, чтобы видеть себя почти в полный рост, натянула на талии свитер. Ну... если объективно, то очень даже недурно. Но не то, что было в восемнадцать лет. Я уж молчу про потерявшую былую упругость грудь...

Интересно, сколько Лёшкиной жене?

Повернулась к зеркалу боком и, задрав свитер, втянула живот. Моя маленькая, тайная гордость — он был почти плоский. И всё бы ничего... если бы не вот это «почти» в виде намечающейся округлости в самом низу.

Господи, а если и правда, беременна? Ведь это значит всё, конец. После второго я уже точно не буду даже такой, как сейчас. Да и с ума так, как сегодня, уже точно больше никогда не сойду.

Подкрасила губы, ещё раз окинула себя взглядом. Ну и чего мне терять, кроме женщины в себе?

Когда вернулась в зал кафешки, нам уже принесли заказ. Лёшка сидел спиной ко мне и разговаривал по телефону. Неожиданно возникло дурацкое, какое-то детское желание закрыть ему руками глаза, склониться к уху, так, чтобы непременно прижаться щекой к виску, и шепнуть: «Угадай, кто?»... Но я испугалась. Чего? Показаться глупой? Навязчивой?

Всё-таки, между думать, что он «имеет в виду именно это», и знать это наверняка — огромная разница. Когда я лезла в постель к Нику, мне было волнительно, но по большому счёту пофиг, отвергнет он меня или нет. А сейчас — страшно.

Странное чувство. Как школьница какая-то. Как будто вся жизнь на кону.

В итоге, глаза ему закрывать я не стала, но и не удержалась от того, что бы мимоходом не запустить пальцы в волосы, не провести рукой по крепкой шее и плечу. Нет, не школьница. Детсадовка, блин.

— Лады, Сань! — сказал в трубку Лёшка. — Давай будем решать вопросы по мере поступления. Только я тебя умоляю — нежненько, да? Очень нежненько! Чтоб прям... Понял, да? — помолчал, слушая. — Вот именно! Ладно, давай, брат. Обнял! — И, отложив телефон, наконец посмотрел на меня: — Я уж подумал, ты опять сбежала.

— Кого это вы там очень нежненько? — включив непонимающую намёков кокетку, перевела я тему.

— Много будешь знать, плохо будешь спать! — в тон мне, шутливо отделался от дурацкого вопроса Лёшка. — Давай, налегай на щи. Надо ещё успеть кое-куда заехать, раз уж начали.

— Куда заехать?

— Увидишь.

— Мм... шпионские страсти разводишь? Интриги-расследования?

— Типа того. Ешь. Серьёзно, время жмёт.

Я взялась за ложку, помешала борщ.

— Слушай, а ты, правда, можешь найти человека?

— Ну, сложно сказать вот так, на ша́ру. Всё зависит от того кто, что, где.

— Хмельницкая Маргарита Фёдоровна, когда-то была профессором кафедры рисунка и живописи какой-то российской академии искусств. А может, ещё и советской. А сама она из Балаково.

Лёшка смотрел на меня и с молчаливым вниманием ел.

— Ну, собственно, это всё, что я знаю, — развела я руками. — В принципе, я думаю, что если обратиться с запросом в академии, то, возможно, они и смогут что-то подсказать, да?

— Ну... — согласно пожал плечом Лёшка, — логично. Только почему же ты до сих пор этого не сделала?

— Ой, Лёш... Если это так сложно, то не надо! — тут же встала я на дыбошки.

— Да ладно, ладно! Чего ты сразу ершишься? Сколько ей лет?

— Не знаю точно. Примерно пятьдесят семь, наверное.

— Откуда вы знакомы?

Разговор как-то неожиданно превращался в допрос, и с каждым вопросом всё больше подбирался к неудобной теме... Я занервничала.

— Мы с ней художники, Лёш, если ты не понял. Общались в профессиональной среде. Краски, кисточки, холсты. Достаточно?

Ох, не понравилось мне, как он на меня глянул! Вроде и спокойно, даже слегка небрежно, но в то же время с подозрительным азартом. Кажется, я слишком расслабилась.

—А когда и где вы последний раз виделись?

Я почувствовала, что краснею.

— А это так важно?

— Ну вообще да. Но если не хочешь, не говори. Думаю, вполне можно и через академии зайти.

Не спеша допил сок, достал телефон.

— Сань, снова я... — рассмеялся, слушая. — Да ты что? Теряешь сноровку! Я думал у тебя там уже всё готово. — Снова рассмеялся. — Слушай, а можешь на досуге среди бывших профессоров-живописцев посмотреть Хмельницкую Маргариту Фёдоровну? ... В академии искусств, но не знаю в какой... Ага... Не точно, но от пятидесяти пяти до шестидесяти. Ну, само собой! Ага... — взгляд его упал на стол, и Лёшка тут же двинул ко мне мой чай и постучал пальцем по часам на своём запястье, напоминая про время. — Это ещё зачем?... А, ну... Можно, да. — Немного отнёс телефон от уха, спросил у меня: — А она сейчас ещё рисует?

Я растерянно кивнула. Господи, какая же я дура... Пустила лису в курятник, называется.

— Да вроде ещё в деле, Сань, но так... Не точно, судя по всему. — Говорил с этим Саней, а сам наблюдал за моей реакцией. — Угу. Хорошо. Да нет... Серьёзно! Потом. Всё потом, Сань. Да. Угу. Угу... Окей. Всё, до связи, брат! Обнял!

Сложил руки перед собой на столе, поизучал меня с загадочным видом.

— Ну всё. Думаю, найдём. Задержишься на завтра — возможно уедешь уже с информацией. М?

— Шантажист.

Пожал плечами, чертовски обаятельно улыбнулся:

— А что делать? Жизнь такая.

— Пфф...

А на самом деле мне было не до шуток. Кто знает, как Марго воспримет новость о том, что я жива? Что расскажет им о себе и обо мне? И где были мои мозги, ДО того, как я распустила язык?

— Лёш, ты знаешь... Я подумала... А можно отменить поиск?

— Не понял?

— Ну, я подумала... Мы с Маргаритой на самом деле очень посредственно знакомы были, она меня и не вспомнит, скорее всего. Я просто не знала, что это всё так сложно — ну, других людей привлекать и всё такое... Правда, не нужно! Спасибо!

Лёшка пожал плечами и без лишних слов снова взялся за телефон.

— Сань, это снова я. — Рассмеялся. Долго слушал и поддакивал. — Слухай, брат, отбой по Хмельницкой. Ну... — всё ещё посмеиваясь, глянул на меня. — Ну вот так. Да. Обязательно. Нет. Не могу. Потом. Обязательно. Коне-е-ечно! Ну, попробуй... Ага. Ну давай, отбой!

Сложил руки на столе, посмотрел на меня как на капризную деточку. Молча, но так красноречиво... засранец. Я не выдержала, расплылась в улыбке.

— Ну извини, Лёш. Я всё-таки девочка, мне можно иногда покочевряжиться.

— О, да! — воскликнул он. – Я тебе даже больше скажу — ты не просто девочка, ты Людка Кобыркова, а это объясняет вообще всё!

— Ты, блин! — я в который раз за день, как какая-то дура, шлёпнула его по плечу. Что за малолетская манера вообще, откуда она взялась вдруг во мне снова? — Не смешно!

Он поднял открытые ладони к груди:

— Да а я что, я разве смеюсь? Как можно? Ты поела? Тогда поехали... кочевряжка. У меня для тебя увлекательная экскурсия в загашнике.

* * *

Я ожидала чего угодно, каких-то наивных глупостей: например, что Лёшка привезёт меня к нашей школе, или к моей общаге, или к стадиону, где мы с ним когда-то неизменно срывали свои утренние пробежки, предпочитая им сумасшедшие поцелуи за трибунами. Или вообще — к себе на дачу, замкнув тем самым некогда порванную цепь наших отношений. Короче куда-то, где у нас у обоих просто не останется шанса устоять против дикого взаимного притяжения.

Но когда мы подъехали к городскому кладбищу...

Сердце беспокойно забилось. Нет, я не думала, что он привёз меня на могилу к своей маме — он бы никогда не назвал это увлекательной экскурсией — но я сразу же подумала о Денисе. И это резануло. Это было бы как минимум цинично с Лёшкиной стороны... Зато, лично для меня, сразу же расставило бы все точки. И если он действительно додумался сделать из этого аттракцион, я пошлю его нахер прямо там, у могилы. Без вариантов.

Объехали массив «старого» кладбища и остановились у закрытого шлагбаума, перекрывающего въезд на «новое» На сторожке объявление: «Въезд только для траурных процессий»

— О как... — удивился Лёшка. — Ну ладно, давай пройдёмся. Здесь, вроде, недалеко. Хотя, блин, я сам ни хрена не помню уже... Ну ладно, давай хотя бы попробуем. — И не дожидаясь моего ответа, первым вышел из салона, полез в багажник. Я уж подумала — за щёткой что ли? Уже решила, может, и правда к своим родителям привёз? Но он вернулся ко мне налегке и, держа руки в карманах, оттопырил локоть, предлагая ухватиться: — Идём?

Ох, как хотелось спросить, в чём всё-таки дело! Но в то же время я была настолько охвачена болезненным волнением, что ещё больше хотелось просто молчать.

И что пугало меня сильнее — возможная «встреча» с Денисом, или то, что Лёшка может оказаться таким циником?

Здесь, в отличие от совершенно пустынного Разгуляевского кладбища, были люди. Кто-то расчищал снег, кто-то куда-то шёл. Навстречу нам проехал катафалк, следом за ним автобус и вереница машин. И, как ни странно, это было самым ярким свидетельством того, что жизнь продолжается. Несмотря на праздники и выходные, несмотря на солнечный день и грандиозные планы на будущее — одни уходят, другие занимают их место, а потом, в свой срок, тоже уходят, уступая его очередным другим.

«Жизнь продолжается в любом случае»  — как давно я не вспоминала эти слова!

— Ты смотри, тут где-то справа должна быть сосна, а сразу за ней поворот... — вывел меня из задумчивости Лёшка.

— Тут везде сосны!

— Нет, там огромная такая... А, вон, вижу!

Она и правда была громадная, мимо точно не пройдёшь. Свернули, и Лёшка тут же замедлил шаг, цепко скользя взглядом по могилам.

— Кого ищем-то?

Он усмехнулся:

— Да уже, слава Богу, никого. — И пройдя ещё немного вперёд, остановился: — Так... Вон, кажется оно...

Всё было заметено снегом: и могильное основание, и частые столбики по его периметру, и красиво провисающая между ними чёрная цепь, и лаконичный прямоугольный памятник из белого мрамора. И надо всем этим — свесившая отяжелевшие ветви берёзка. Прям хоть зарисовку делай, настолько всё торжественно красиво в своём умиротворении. Кроме одной детали — таблички с моим именем на памятнике. А, ну и портрета, мастерски протравленного в само́м камне.

Тут же по спине ворох колючих ледяных мурашек — прямо в сердце! Аж в глазах потемнело.

Это не объяснить словами. Когда я лежала в своей могиле в подвале, у меня не было времени думать и чувствовать. Я тогда хотела только одного — доказать, что я сильнее. А сейчас...

Вся бездна прошедших лет, всё моё потерянное прошлое, вся загнанная в самые потаённые уголки души боль и тоска по самой себе — всё это обрушилось вдруг на меня каким-то мистическим ужасом. Я словно была призраком самой себя, стоя́щим над своей же могилой. Я есть, и в то же время — меня нету. Жутко, до дрожи...

И кто такая Камила Трайбер? И если ли у неё право, заявлять, что она та самая Людмила Кобыркова? Заявлять это людям, которые прошли через боль потери, через разочарование в надеждах на поиск и через принятие неизбежного? Людям, которые даже спустя пятнадцать лет всё ещё хранят память и любовь, выражая её в единственно-возможном для живущих — вот в этом красивом, ухоженном мемориале? Тем, которые спрашивают: «Так ты знала, что тебя искали?» и, услышав в ответ циничное: «Да так... Просто рассказали», принимают это как факт, без обид и отторжения. Людям, которые пускают тебя в свой дом и сажают за семейный стол, после того, как ты, прикрываясь липовым предлогом и чужим именем, заявляешься к ним на порог, без объяснений обесценивая до уровня «так получилось» их скорбь...

Не знаю, сколько бы ещё я так простояла, если бы Лёшка не снял со столбика закрывающую проход цепь:

— Надеюсь, ты не против, если я здесь немного похозяйничаю?

Я сделала шаг в сторону, позволяя ему пройти и он, присев возле памятника, вынул из кармана завёрнутые в тряпку отвёртки, ключи и небольшой напильник...

— И куда ты её теперь? — кивнула я на снятую с памятника табличку, когда мы уже шли обратно к машине.

— Мужикам в кузню отвезу, переплавят на что-нибудь полезное.

Даже сейчас Лёшка не требовал от меня ни объяснений, ни покаяния, и я, в который раз эти сутки, была безумно благодарна ему за это.

— А это, — я кивнула назад, на могилу, — тоже ты устроил?

— Не-е-ет, — рассмеялся он. — Я, чтоб ты понимала, никогда не верил что там ты.

— А кто? Макс?

— Ну... Не совсем. Хотя и не без него.

— Хочешь сказать, Ленка?

Лёшка кивнул. Я закусила губу. Вот и интересно, как бы я сама восприняла её появление у себя на пороге, после пятнадцати лет ухода за её могилкой? Получается, я как ушла с враньём, так и обратно заявилась... Да уж, с ходу бы я ей на шею точно не кинулась, хотя и была бы до безумия рада, что она жива. Тут нужно время.

Проезжая мимо «старого» кладбища, Лёха вдруг сильно сбавил скорость и, не глядя на меня, осторожно спросил:

— Хочешь сходить... к нему?

Я замешкалась на мгновенье и молча кивнула.

Мы шли по центральной аллее — справа-слева ряды вычурного чёрного мрамора. Выставка тщеславия и монументальное свидетельство тщетности бытия. Чего здесь только не было! И беседки, и фонтаны, и возносящиеся ввысь стелы, и миниатюрные, персональные часовни. Как должно быть тяжко лежать под таким гнётом... Вот, наверное, самое достойное наказание за грехи земные — когда за твоим надгробием не видно тебя самого.

Весь цвет местной провинциальной блатоты собрался здесь — как на великую, решающую Стрелку, такую же бессмысленную, какой были и их жизни. И все теперь равны перед лицом смерти — хоть ты храм у себя на могиле возведи, хоть крест из чистого золота отлей. Наверняка где-то здесь же, придавленный многотонным лицемерием своих шестёрок, лежал и истерзанный Панин. А я шла мимо — живая.

В самом конце аллеи возвышался храм из красного кирпича, и его купол ярко горел золотом на фоне чистого синего неба. Меня захлестнуло ощущение дежавю — и эта чёрная аллея, на белом снегу, и церковь эта, и Лёшка рядом... И почему-то вспомнилась его жена, Олеся.

— Ну вот, — остановил меня Лёшка, — где-то там, среди афганцев, искать надо. Иди, я здесь подожду.

Я повернулась. Слева и чуть вглубь от центральной аллеи, словно дисциплинированные воины на параде, строгими чёткими рядами тянулись однотипные могилы. Эти памятники были значительно скромнее, но душевнее чёрно-мраморных чудовищ элитной зоны. С камней смотрели молодые, бравые лица, и в них, как ни странно, была жизнь. Словно это был просто памятный фотоальбом, а сами они, эти герои: сыновья, отцы, мужья и братья сейчас дома, со своими семьями, — стареют, как и все, как и все нянчат внуков, ворчат на политиков и ждут весны, чтобы поехать на дачу...

Подходя к каждому следующему памятнику, я замирала, прежде чем поднять глаза. Я так боялась столкнуться взглядом с Денисом, а когда это всё-таки случилось... ничего не почувствовала.

Я узнала его чисто механически — эту худощавую фигуру, бравую выправку, улыбку под пышными усами... Конечно, это был он — герой, полковник Машков Денис Игоревич... Но это не был мой Денис! Этого мужчину я не знала, разве что по фотографии, которая так навязчиво попадалась мне все эти долгие годы вместо самого́ Дениса — начиная с ксерокопии из газеты и заканчивая портретом в планшете Алекса. И я долго стояла перед ним, пытаясь вспомнить его таким, каким знала... и не могла. Общий образ, ощущение, какие-то незначительные моменты из нашей жизни — да, но не лицо...

Пыталась представить его рядом сейчас, когда мне уже почти тридцать пять, а ему всё ещё сорок четыре... Понимала, каким же он на самом-то деле был тогда молодым — в самом расцвете! И навсегда таким и остался. А пройдёт совсем немного времени — и уже я буду старше него.

Пыталась воскресить в памяти воспоминание о нашей сумасшедшей любви — и оно было, но... Такое же общее, как и его образ в целом.

Когда-то давно, когда я, бывало, представляла, как однажды приду к нему на могилу, мне казалось, я буду плакать, обнимать памятник и разговаривать с ним вслух...

И вот я здесь... Просто стою́ и молчу.

Время действительно лечит, это факт. И теперь уже не было боли, но зато мне было невероятно тепло находиться с ним рядом. Он словно стал огоньком в темной бездне моего прошлого. Я всё ещё любила его, но как-то совершенно иначе. Он стал для меня просто НЕ ЧУЖИМ. Вот и всё.

И для того, чтобы это понять, мне действительно стоило прийти к нему на могилу. И отпустить окончательно. Нас.

Сунув руки в карманы и подняв лицо к небу, Лёшка о чём-то глубоко задумался. В его расслабленной позе, в свободно опущенных широких плечах и твёрдо стоя́щих на земле ногах читалась упругая сила — как у спящего, но готового броску зверя. Я невольно залюбовалась. Всё-таки он стал совсем другим. Просто нереальным каким-то. И где были раньше мои глаза и мозги?

Подошла к Лёшке, взяла его под локоть.

— Нашла? — спокойно спросил он.

Я кивнула. Мы миновали аллею, вышли за кладбищенские ворота, и уже возле самой машины Лёшка вдруг молча притянул меня к себе и обнял — крепко, до моего сбившегося дыхания и ощущения блаженной безвольности. И я прильнула к нему в ответ, вжалась, растворилась, а он зарылся лицом в мои волосы, потёрся щекой.

— Ты даже не представляешь, что для меня твоё возвращение, Люд.

Я молчала, потому что сказать здесь было нечего. Я просто словно чувствовала то же, что чувствует он — огромное облегчение, и знала, что любые мои слова будут лишними.

— Ты только не исчезай больше, ладно?

Сердце захолонуло волнением, и, резко ударив в голову, зашумела в ушах кровь. Мгновения — как песок сквозь пальцы, ещё одно-два, и будет поздно... А решиться так трудно, Господи, как будто в пропасть шагнуть...

— А ты не отпускай? — практически одними губами попросила я.

И спустя долгие пару секунд Лёшка ответил:

— Пора ехать, — и разжал объятия.

Шёл пятый час, солнце заметно клонилось к земле. Бесконечный, полный разъездов день вдруг словно завис, застыл, как муха в янтаре — бери и разглядывай каждую его минутку, переосмысливай. И, похоже, мы с Лёшкой оба именно этим и занимались — молчали и думали каждый о своём.

Всё-таки хорошо, что он меня не услышал. Потому что это моё «Не отпускай» — было равносильно: «Заболей мною опять. Потеряй голову и покой. Отними у жены и детей свою любовь и внимание, и отдай их мне... А я уеду. Я всё равно уеду, а ты болей мною снова — потому что это будет греть мне душу» Что тут скажешь? Я и сама уже не хотела так.

Ещё каких-то два часа назад я готова была вцепиться в Лёшку — «Моё! Не возьму всего, так хоть надкушу! Помечу собой, урву сколько смогу!», а в душе́ кипела гремучая смесь из жажды идти напролом и чёрной тоски от тщетности всего этого...

Но экскурсия на собственную могилу, словно бы оказалась исповедью перед самой собой: туда ли я стремлюсь, куда иду? Того ли я хочу, что беру? Тем ли я богата, что отдаю? Как дальше? ЧТО дальше?

Вопросов больше, чем ответов, и прямо сейчас я не была готова разбирать их до первопричин, но на душе всё равно было тихо и чисто. Прозрачно. Больше не хотелось сиюминутных кипучих страсте́й — только лёгких, практически невесомых прикосновений души к душе. Плести эту тонюсенькую паутинку от сердца к сердцу и радоваться тому, что хотя и чужие, но теперь мы с Лёшкой друг у друга есть. А дальше — будь, что будет.

—  О чём думаешь? — как бы между прочим спросила я.

Лёшка глянул на меня и, дёрнув плечом, улыбнулся:

— Да так. Я ведь бывал в Гамбурге, представляешь? Даже два раза. Красивый город, цивильный. С нашим не сравнить, конечно.

— Серьёзно? — от неожиданности я даже уселась в кресле в пол-оборота к нему. — Когда?

— В августе ноль восьмого и в апреле ноль девятого...

— Прикольно, слушай!

— Что именно?

— Да так... Вообще... — Я задумчиво прикусила губу. Именно в августе ноль восьмого у меня неожиданно кончилось терпение, и я пошла к Нику с требованием развода — словно чёрт меня тогда за ногу дёрнул. А в апреле ноль девятого я впервые до болезненности ярко осознала, что маэстро Князев — пустышка, и я на самом деле так и не нашла в нём того, кого искала, кинувшись в этот омут. — Вот было бы забавно, если бы мы с тобой тогда случайно столкнулись, да?

— Я был с женой.

Это прозвучало как оправдание. Или просто я захотела так услышать?

— По путёвке или сами?

— Ну... можно сказать, что и по путёвке, но на самом деле по делам. Ну а ты?  Была хоть раз за это время в России?

— Нет.

— Что так? Не хотела или не могла?

— Лёш...

— Чего — Лёш? — мягко, но настойчиво перебил он меня. — Что я такого спросил? Ты вот говоришь, сбежала, новую жизнь решила начать... Но у тебя не было заграна, я точно знаю. Нет, ты погоди, фыркать! Я же не спрашиваю тебя о причинах и не осуждаю, тут дело твоё, кто спорит... Но чисто практически как ты это сделала? Вообще же никаких следов. Вообще! Ты меня правильно пойми, Люд... — помолчал, — я из принципа хочу знать — как? Я же искал тебя, как  проклятый. Надо мной менты всей области сначала ржали, а потом посылали открытым текстом. Угрожали даже, за то, что я им тень на плетень навожу, ведь по документам ты была уже давно похоронена, а я всё задавал неудобные вопросы, запросы ненужные делал в вышестоящие структуры. Я даже сначала думал, что это они меня военкомату сдали.

— А, кстати! — схватилась я за спасительную тему. — Ты же уклонялся! И как долго?

Лёшка посмотрел на меня выразительно, ясно давая понять, что мой манёвр шит белыми нитками и, мотнув головой, вздохнул.

— Ты понимаешь, что чем больше упрямишься, тем сильнее мне хочется всё узнать?

— Погоди, но если не менты сдали, то кто? — демонстративно продолжила я гнуть свою линию.

Он снова мотнул головой, усмехнулся, но отступил.

— Макс.

— Макс?!

— Угу... Психанул из-за Ленки. А она тоже, блин, та ещё стерва была. Сколько она ему мозга вынесла, прежде чем сдалась, просто уму непостижимо! Как Макс вытерпел, вообще?

— Ну... Любовь, наверное? — улыбнулась я.

— Любовь, ага, — хмыкнул Лёшка. — Только к хренам бы она такая нужна? Ну вот считай, сначала Ленка его больше чем полгода в упор не замечала, потом подпустила немного, а когда он уже начал расслабляться, взяла и рассказала с какого-то хрена о том разе, блин... на даче у меня.

Я хрюкнула, пытаясь сдержаться. Это было так неожиданно, но чётко и чисто по Ленкиному характеру, что я всё-таки не устояла, рассмеялась.

— Смешно, ага, — подкатил глаза Лёшка. — Мы с Максом на тот момент скорефанились прям не по-детски. Как-то сходу, знаешь, когда чувствуешь, что твой человек. Как брат! А тут он просто врывается ко мне на хату, сходу, безо всяких объяснений даёт в морду и сваливает. А через два часа военком с ментами — под белы рученьки и в армию. Я если честно, думал, совпало. Но Макс же потом, догадался, блин, на присягу ко мне приехал! Признался, извинился, что не по-пацански поступил, объяснил ситуацию. Он даже пытался через большого знакомого как-то там отмазать меня, в штабные засунуть, но не успел.

— И что?

— Да ничего. Через полтора года я вернулся долечиваться по ранению, а тут — Ленка, оказывается, замужем, а Макс не просыхает с горя.

— В смысле? — опешила я. — Как замужем? За кем?

— Да какая разница? За хреном каким-то. Назло Максу вышла.

— Ээ... Ох-ре-не-ть... И дальше что?

— А дальше, не поверишь, как в кино — они случайно столкнулись у меня в палате, и там, блин, такой скандал состоялся, что клочки по закоулочкам летели... Их даже из больницы выперли. А на следующий день Макс похвастался, что Ленка сбежала от мужа. К нему, естественно. Итого — больше двух лет она ему мозг выносила, а потом просто слетела с катушек и послав всё к чёрту сбежала к нему. Ну и какая же это, нахрен, любовь? Болезнь, самая настоящая.

Я улыбалась. Какая же это болезнь? Самая настоящая любовь.

— А что за ранение у тебя? Ты поэтому бороду носил?

— А, да нет. Мне тогда спину посекло, ногу, руку... Левый бок, короче. Ну и рёбра немного поломало. Короче, сначала зацепило взрывной волной от самоделки с резаными болтами, а потом я просто кубарем летел со склона и... ну как-то так. Не важно. Заросло уже давно.

— А на шее тогда что?

— Производственная травма. Тоже не важно.

— Ничего себе не важно! Шрам – просто жуть. И я не про эстетику, а просто место такое, можно же было всю гортань разодрать, или даже артерию. — И при виде того, как Лёшка вдруг сосредоточенно начал листать радиоканалы, почувствовала холодок в груди. — Только не говори, что так оно и было?

Он помолчал, покусывая губу, и с неохотой кивнул:

— Порвал. Но слушай, я живой и у меня всё хорошо, поэтому... Я не люблю про болячки. Давай оставим эту тему, ладно? Ты лучше скажи, что рисуешь-то?

— Всё рисую, — демонстративно рассматривая его шрам, ответила я. — Пейзажи, портреты, натюрморты и всякое другое.

— И меня можешь? — вздёрнув бровь, делано удивился Лёшка.

— Ха-ха-ха. Неоригинально, Лёш! Это, чтобы ты понимал, спрашивают процентов девяносто из тех, кто узнаёт, что я рисую.

— Ну блин... Извини. Это первое, что пришло на ум. Нет, серьёзно, можешь?

— Могу. — Я помолчала, улыбаясь своим мыслям. — Знаешь, у меня знакомство с будущим мужем началось с того, что он захотел, чтобы я его нарисовала, а я тогда вообще только-только начала. Там такой кошмар получился, стыдно вспоминать. Хотя, если честно, всё равно обидно, что он его не сохранил.

— Ну... — хмыкнул Лёшка, — я думаю, что ему на самом деле не портрет был нужен, а изящный подкат к портретисту, так что... — и, не глядя на меня, загадочно улыбнулся. — Я ведь тоже сейчас подкатываю, если ты вдруг не поняла. Только не говори, что и это делают все девяносто процентов?

Я, улыбаясь, закусила губу. Лёшка, зараза, так не честно!

— А ты как с женой познакомился?

— Случайно. — После небольшой паузы ответил он. — Взрыв бытового газа в многоквартирном доме, а я в это время в соседнем подъезде в гостях был, ну и так получилось, что первый на место прибыл. Оно, конечно, не положено без снаряжения, но там ситуация была такая, что наших ждать вообще никак. Ну и вот, полез пацана спасать. А жена — она просто мимо в тот момент шла, ну и как все зеваки побежала к месту происшествия. Там и познакомились. Случайно, короче.

— Да ты, прям герой!

— Да нет. Просто работа такая была.

— А чего ушёл?

— Ну просто дочка родилась, а тут на дежурство уходишь, и каждый раз не знаешь, вернёшься или нет... Приоритеты поменялись. Да и доход, прямо скажем, с базы посолиднее.

— В смысле?

Он глянул на меня, мимоходом пожал плечом:

— Это моя база, Люд. Пытаюсь там что-нибудь более-менее приличное сообразить.

— Ого... А ты не так прост, товарищ Савченко! Бизнесмен, оказывается! Ну и чего я ещё о тебе не знаю?

— Меньше восторгов, фрау Трайбер! — рассмеялся Лёшка. — Это только со стороны кажется, что база это круто! А на самом деле, там хренова куча работы, кто бы делал только. Вообще расслабляться нельзя, пока кредиты висят.

Мне нравилась наша болтовня, нравилось больше узнавать о Лёшке.

— Ну вот... — слегка кокетливо улыбнулась я. — Теперь ты скажешь: «Ага! Как узнала про базу, сразу согласилась...»

— Не понял?

— Да я подумываю, что если Алекс будет не против, почему бы и не задержаться ещё на день? Только не со справкой, а так, чтобы его не втягивать. Например, сказать, что машина требуется в срочном техобслуживании. Потом, правда, с директором гимназии разбираться... И с мужем. Блин. Скажи честно, Лёш, я гадкая сволочь?

— Нет, ты милая дурочка, — улыбнулся он. Помолчал и глянул на меня уже серьёзно: — Нет, правда? Ты останешься?

Я закрыла глаза, вдохнула поглубже. И хочется, и колется... И мамка не велит...

— Если Алекс согласится.