Глава 19

Пока заляпанные пейнтбольной краской пацаны с упоением отвоёвывали друг у друга флаг, Лёшка бегло, то и дело прерываясь на короткие ответы по рации, провёл меня по базе, да и то, не по всей, а скорее по той её территории, где сейчас происходила основная движуха. Показал саму «воинскую часть»: четыре большие армейские палатки с печным отоплением, три из которых — казармы с рядами раскладушек, одна — столовая.

— Там, у реки, — махнул он рукой, — мобильная баня. С той стороны, — махнул  в другом направлении, — старый двухэтажный корпус, ещё от пионерлагеря остался, он теперь под учебный объект оборудован. Там пацаны пробуют разведку и диверсионку. Там же курс на командообразование проходит. А если туда, вон по той тропинке в лес — там несколько оврагов и бурелом такой, что чёрт ногу сломит. Туда я буду водить их малыми группами на курс выживания с ночёвкой в лесу под открытым небом. Большие стрельбы на полигоне проводим, тут в сотне километров от нас настоящая воинская часть расположена, с ними договорённость есть. Ну а так, по мелочи — это вон, тир...

Он снова был другой, незнакомый мне Лёшка. Сосредоточенный на каких-то своих мыслях, отвечающий на бесконечные вызовы по рации, пожимающий руки то и дело встречающимся на пути мужикам в камуфляже и оставляющий меня ненадолго, чтобы переговорить с ними о делах. Я в эти моменты старалась не пялиться на них, но это было очень сложно! Потому что, во-первых, мужики эти заразно ржали как кони, во-вторых матерились, как дышали, ну и потом — они и сами пялились на меня.

— Слушай, мне надо бежать, — в очередной раз вернулся ко мне Лёшка. — Ты в штабе посиди пока, там тепло и Макс скоро туда подъедет. А курсанты сейчас отстреляются, и на ужин. Потом можешь с Алексом поговорить, только не пали его особо перед пацанами, у нас тут, знаешь, встречи с мамками не предусмотрены. Пойдём, провожу?

— Да я бы ещё погуляла. Можно?

— Нет, — неожиданно твёрдо отказал мне Лёшка и, подхватил под руку. — Давай-ка, ты будешь находиться в конкретном месте. Потому что здесь телефоны не ловят, а где тебя искать, когда Макс подъедет? Потом, с ним побродите. Попроси его, кстати, пусть на конюшню тебя сводит. Я там двух орловских рысаков этой осенью поставил — красавцы! Ты верхом как?

— Никак. Но с детства мечтала.

— Ну и отлично. Сегодня в двадцать один ноль-ноль у курсантов отбой, Алекса оставляем здесь, а сами сразу в город чешем. А завтра с утра пораньше снова сюда, и я постараюсь найти время, покатаемся. Просто видишь, приходится уплотнять график, чтобы освободить двое суток на дорогу.

— Лёш, ну вообще я ещё не сказала точно, что остаюсь...

— Да ладно? А по-моему сказала?

Мы оба лыбились, как два идиота, потому что разговор действительно был беспредметный. Но меня распирало от нестерпимого желания поломаться.

— Нет, Лёш. Я только сказала, что всё будет зависеть от Алекса.

— А вот это очень интересно, конечно, — хмыкнул Лёшка. — Особенно учитывая твоё намерение вместо возни со справкой, поставить его перед фактом, что машина завтра в сервисе. Или я что-то не так понял? Или ты на поломку тачки тоже его разрешения спрашивать будешь?

Глянул на меня с иронией, и я просто пихнула его локтем в бок. Что тут сказать? Я действительно в очередной раз прокололась. Только если я до сих пор не думала об этом осознанно, то Лёшка, похоже, всё решил: Алекс остаётся ночевать здесь, а мы с ним едем в город. Там он провожает меня в гостиницу и...

Сумасшедший день! Сколько раз уже меня кинуло от плюса к минусу? Я, если честно, даже устала от всего этого. В конце-то концов — я девочка, я не хочу решать трудные вопросы и брать на себя ответственность! Пусть будет так, как Лёшка решит.

И он, судя по его спокойному, уверенному поведению, решил. И от этого было и сладко волнительно, и покусывало сомнениями, но я, кажется, уже знала на кого, если что свалить чувство вины, и только внутренне замирала каждый раз, представляя близкий вечер.

А может, и ночь?

* * *

Макса я услышала задолго до того, как он ворвался в штабную палатку. Человек-орущая гора, вот кем он стал за эти годы! Снова безо всяких церемоний тиснул меня в объятиях, тряхнул, закружил, поволок к выходу:

— Пойдём сеструха, хозяйство инспектировать! Узнала вообще, места-то?

— А должна была?

— Да ты чё! Во, даёшь! Ну-ка пошли!

И вот если бы не эти слова и не его загадочная улыба на широченной морде, я бы даже ни сном, ни духом, но теперь... Берёзово-сосновый бор, речка неподалёку, бывший пионерлагерь. Да ладно...

Это было настолько нереально, что я и теперь-то не могла поверить. Ну нет. Быть того не может! Лес, он и есть лес. А объектов таких, социально-оздоровительных, в наших местах всегда хватало, так что...

Если бы не Макс.

— Ты издеваешься надо мной, да? — выспрашивала я.

— Естественно! — непонятно ржал он, и вёл меня куда-то дальше.

И ведь привёл! Правда, подойти к бане — к той самой бане! — мы не смогли, потому что та территория оказалась отгорожена забором, но и отсюда всё было прекрасно видно. И сам сруб, и бассейн перед ним и даже еловая аллея сохранилась. И золотые фонари на невысоких столбиках.

— Эу, сеструха, ты чего зависла-то?

— Макс, это невозможно, — упрямо отрицая очевидное, мотнула я головой. — Таких совпадений не бывает.

— Ага! Ещё и не такие бывают! Серьёзно, я по жизни такого насмотрелся! Вот смотри, это всё — он широко повёл рукой, — все эти почти пятьдесят гектар, теперь Лёшкины. Но это дохренища, конечно, особенно когда они падают на тебя с неба и ты вдруг должен платить охрененный налог на собственность, а что делать с этой собственностью особо-то и не понимаешь. Поэтому Лёха попилил территорию на четыре части: одну оставил себе, одну продал, и две сдаёт в долгосрочку. Крутится, короче, и в целом — прям неплохо, молодец. А заезд раньше, помнишь, во-о-он оттуда был, с той стороны, через Озёрные дачи. Помнишь? Поэтому ты и не узнала, что мы теперь с другой стороны подъезжаем. А на прежнем въезде, кстати, сейчас тоже базу отдыха строят. Тут же теперь вообще, куда ни плюнь, в турбазу попадешь. Вернее, как это теперь модно — в загородный клуб.

— Макс, как такое возможно, а? — всё так же заторможено промямлила я.

— Да как... вот так! Если хочешь, можем попробовать сходить в баньку эту. На экскурсию. Хочешь? Но только не сегодня уже, конечно.

Я мотнула головой. Нет. Я не хотела не только идти туда — мне даже смотреть на это было... страшно. Как на разрытую могилу. Хватит с меня на сегодня могил. И вообще хватит.

Я отвернулась, вздохнула, оглядывая первые звёзды в сумеречном небе.

— А Ленка в курсе?

— А ей-то какая разница? — не понял Макс. — Она и при Бате-то никогда здесь не бывала, да и знать не знала, что есть у него такой объект, и сейчас не любит здесь бывать. Я один раз её сюда вытащил, когда эта банька ещё на Лёхиной территории была, так она изнылась вся, пришлось раньше времени домой увозить.

Я растерянно улыбнулась. Никогда не бывала, значит. Хорошо. Так и запишем.

Макс почесал в затылке, скривился:

— Но правда на тот момент тут от того, что было при Бате мало что осталось, смотреть действительно не на что было. Сруб почти убитый, домики, стройка — всё в заднице. Батю когда положили, воронья налетело, знаешь сколько! Разодрали всё, что было, подчистую! Всё! Бизнес, собственность, ценные бумаги... Вообще ничего не осталось, как и не было. И эта территория тоже гуляла, гуляла по рукам, потом осела у москаля какого-то, а ему недосуг. Ну и сама понимаешь... Вроде и чьё-то, и в то же время — бесхозное. Разворовали, провода поснимали, металл посрезали... Даже странно, что баня сохранилась. Лёхе, кстати, эту базу подарили, он рассказывал? Серьёзно, не рассказал? Вот скромник... твою мать. Короче, у москаля этого, прежнего хозяина, брат чуть в пожаре не погиб, а Лёха его на себе выпер, когда уже полная безнадёга была. Правда, сам чуть копыта не отбросил, но откачали. Лечение оплатили и потом, видишь, отблагодарили. Ну а что, я считаю справедливо. Лёха, он же вообще для себя практически и не жил никогда, вот только начал, вроде, когда женился... — замолчал, пытаясь заполнить странную неловкую паузу, ненатурально шмыгнул носом, и вдруг громогласно «вспомнил»: — Кста-а-ати! А он тебе рассказывал, как своего командира в Чечне спас? Нет? Серьёзно? А как пацана с падающей плиты снимал? Тоже нет? Так-та-а-ак... А я не понял, а чем вы тогда занимались-то весь день?

Шуточку с жирным фривольным намёком я проигнорировала, а вот про жену услышала очень даже хорошо...

О-о-ох, и откуда она только взялась, эта ревность? И с какой, спрашивается, стати, да?

Я вздохнула и, бросив последний взгляд на баню, подцепила Макса под руку.

— Пошли обратно. Конюшню хочу посмотреть.

Горько усмехнулась самой себе. Конюшню, как же... На самом деле я просто хотела вернуться на Лёшкину базу, да и то, только потому, что где-то там ходил он сам. Может, в штабе уже? Может, уже ждёт меня?

Тянуло. Чертовски тянуло к нему. Без претензий на обладание — просто увидеть, рядом побыть. Может, прикоснуться невзначай... Такое вот, незапланированное помешательство. Съездила на Родину, называется, успокоила душу, ага...

— Макс, Лёшка возил меня на кладбище... Я тронута. Не знаю, даже, что и сказать. Типа, спасибо, наверное, да? И тебе и Ленке. Сильно это глупо?

Он тиснул одной рукой мои плечи:

— Спаси-и-ибо... Э-эх, сеструха! Моя б воля, я б из тебя сейчас всю душу вытряс!

— В смысле?

— В прямом! Мне вот эта твоя таинственная хрень, сегодня всю ночь сегодня спать не давала. А видела бы ты Ленку! Она мне весь мозг вынесла своими вопросами! И, главное, наезжает так, как будто это я в чём-то виноват!

— Сильно обиделась?

— Да капец! Но ты это... — примирительно погладил по плечу, — в голову только не бери. Она у меня отходчивая. Год, другой, и всё забудет. — Заржал. Я не удержалась, улыбнулась, хотя весело не было. — Но блин, это Ленка! Она реально может годами дуться, я это на своей шкуре испытал. Но у меня столько терпения нету! И если бы не Лёха, я б тебя раскрутил, уж не сомневайся.

— Он-то тут причём?

— А вот при том. Говорит, буду к тебе в душу лезть, яйца мне открутит. А он может. И я что-то как-то сэкономлюсь, пожалуй.

Дошли до конюшни, прошлись по ряду между денниками. Ну лошади, да. Классные. Фыркают. Одни тянут головы в надежде на угощение, другие наоборот, шугаются незнакомого человека. В конюшне нам встретилась девушка. Улыбчивая такая, симпатичная.

Она, делая вид, что не замечает меня, перекинулась с Максом парочкой дежурных фраз и пошла дальше по своим делам. Я украдкой обернулась ей вслед и, как в дешёвой комедии, столкнулась с таким же вороватым, изучающим взглядом в свой адрес.

— Макс, это кто?

— А, это Ольга. Она тут у Лёшки тренером по верховой работает. Ну и за коняками, бывает, приглядывает. Толковая девчонка, мастер конного спорта международного класса, между прочим.

Я ещё раз обернулась. Года двадцать три, наверное. Узкие кожаные брючки, сапоги с высокими, плотно облегающими ноги голенищами. Коротенькая курточка. Молодая, стройная, красивая. Дерзкая. Свежая. Внутренности скрутило от жгучего приступа ревности.

Так, стоп. Это уже прям не смешно! Это... Ненормально!

Остановились возле очередного стойла.

— Какой, а? — восхищённо крякнул Макс. — Орловский. Я пока его не увидал, думал, кони в яблоках, это фигура речи, а он реально как будто в яблоках! Пятна такие, знаешь... Красавец! Как тебе?

Я задумчиво кивнула. Настроения больше не было. Вообще.

Оля, блин. Оля! Как будто других имён не бывает! И, главное, Олеся меня так не цепляла... наверное, потому что всего лишь жена, да?

Я нервно прошлась вперёд-назад, злясь на саму себя. Нафиг, нафиг мне это... опять? Женатый мужик, сотрудница Оля... Только теперь она моложе и аппетитнее меня. Остановилась. Это глупо. К чёрту это всё. Как будто у меня нет тем поважнее, чем ревновать чужого мужа. Прислонилась спиной к простенку.

— Макс, а расскажи мне всё? Вот прям всё.

Он, мигом посерьёзнев, посмотрел на меня. Сразу понял о чём я. А может, даже, ждал, пока спрошу.

— Да что я могу рассказать, Люд? Я кем был-то? Так, на побегушках. Медкова бы спросить, он самый близкий был, да только где его взять, того Медкова... Ты не знаешь, случайно?

Я поймала его вроде бы простой, но на самом-то деле очень цепкий, пронырливый взгляд. Мотнула головой:

— Не знаю.

...Может, похоронен в куче мусора на Криушинской свалке, а может, отвезли ещё куда. Я и правда не знала.

— А Степан? — спросила я, а у самой даже сейчас, спустя столько лет, противно засосало под ложечкой. — С ним что? Он, вроде, тоже близок к Денису был?

— Тоже не знаю, — пожал плечами Макс. — Тогда такая херота происходила, что люди по три раза на день то убитыми считались, то живыми оказывались. Как на войне, блин. Обычные горожане когти драли из города, детей увозили, потому что реально полыхало! Стреляли, резали, вешали, похищали. Жесть. Может, если бы Челябинские не нагрянули, то оно и поспокойнее было бы, но они с какого-то хрена припёрлись и реально зверями оказались. А хрен ли, им же тут не жить. А наши — не Батины, я имею в виду, а реальный криминалитет, — за жопы схватились, типа, кто у них тут власть отжимает? И тоже, давай месить кого ни попадя. Какой тут, нахер, Степан, о чём ты? Скользнула так информация, что он с пацанами в тачке был, которую подорвали, но там такое месиво осталось, что вообще не реально опознать.

Челябинские, значит. Значит, Денис всё-таки нашёл нужных людей. Значит и Панина могли они уделать. Кто, Богдан? Насколько я помнила нашу единственную встречу и его мертвецки холодный, непроницаемый взгляд — он бы мог. Например, за Кристинку. Отсюда и слова его о долге, что платежом красен. Ну а что, Денис вытащил Кристинку, Богдан — меня. По-моему вполне по-пацански. Вот только эти умозаключения ни хрена ничего не объясняли. Это были просто мои домыслы.

— А с Денисом что, Макс? Только начистоту давай.

Он задумчиво погрыз щёку изнутри.

— Да рванули его, Люд, рванули. Можно сказать, при мне. — Помолчал. Я не переспрашивала, не торопила. Это было тяжело слышать, гораздо тяжелее, чем прочитать хреновую ксерокопию из газеты. Да и рассказывать тоже, наверняка было непросто. — Мы в тот день двумя тачками за каким-то хреном приехали к нему домой. В подъезд пошли я, Батя, и ещё трое пацанов. Двоих он пёхом по лестнице вверх послал, просечь обстановку, третьего лифтом — перед собой. Потом, когда тот прислал лифт вниз, сам Батя в него пошёл. А меня возле, на первом этаже оставил. Помню, прям как сейчас, в лифт заходит, поворачивается ко мне и говорит: «Обратно поедем, напомни мне, чтоб я пожрал сегодня» Кнопку нажал и мечтательно так, знаешь, добавил: «Борща хочу, домашнего» Я подумал ещё: «Где я тебе борщ-то возьму? Это надо в кабак какой-то приличный ехать, но ты ж не поедешь... Или послать кого-то, чтоб на вынос взял» И в этот момент в лифте вибрация такая пошла по всей шахте — аж двери ходуном... И рвануло. Даже не знаю, успел ли он до своего этажа доехать. Без вариантов там, сестрён. Месиво. Я бы и рад не верить, но... Нет. — Уверенно мотнул головой. — Без вариантов.

Помолчали. Конечно, все эти годы у меня была какая-то наивная надежда, что эта нелепая гибель — понарошку. Как вера в деда Мороза, когда вроде и знаешь уже, что его не бывает, но атмосферу чуда всё равно ощущаешь. И даже ждёшь. Правда, с каждым годом всё меньше, а потом и вовсе — надоедает, но всё-таки...

И не то, чтобы мне хотелось что-то вернуть или быть с Денисом теперь — нет, конечно, это всё давно прошло! Но я была бы рада просто узнать, что он выжил, сдёрнул за бугор и стал каким-нибудь мистером Смитом. Женился, детей нарожал. Почему нет? В сорок пять лет-то?

— А что с Медведем, Макс? Он жив?

— Однако, не Медведь, — назидательно качнул пальцем Макс, — а отец Михаил!

— В смысле?

— Священник он теперь, сеструх! Примерно через год, как Батю похоронили, ни с того, ни с сего поступил учиться, куда-там, в семинарию что ли, и пошёл-пошёл... В Пскове, в какой-то церквушке при воинской части служит сейчас. И, между прочим, приедет сюда к концу курса.

— Долбануться можно, — растерянно и вместе с тем радостно, хмыкнула я. — Хотя знаешь, то, что он подался в священники лично меня почему-то не удив... — и сбилась, когда, машинально повернув голову на возникшее вначале прохода движение, увидела идущего к нам Лёшку и виснущую на его локте Олю. Но, тут же взяв себя в руки, всё-таки закончила: —  ...Не удивляет.

Макс заметил моё замешательство, тоже обернулся. С усмешкой мотнул головой:

— Вот репей! Не обращай внимания, она всегда так себя ведёт. А к Лёхе у неё, по-моему, вообще давняя тайная любовь. Но раньше-то она хоть помладше была, стеснялась его, да и Олеська своим присутствием её как-то всё-таки сдерживала, а сейчас, видишь, кот из дома — мыши в пляс. Распоясалась совсем. Доросла видать. Мужика ей надо срочно, нормального, такого, чтоб в узде держал, а то привыкла конями командовать, думает и по жизни так. — И вдруг резко сменил тему: — Лёх! А отец Михаил прям в последний день подъехать должен или пораньше?

Лёшка настойчиво вытянул руку из Ольгиных лапок, и она, замедлив шаг, спросила уже ему в спину:

— Лёш, так что? Подвезёшь?

— Разберёмся, — не оглядываясь, бросил он. Подошёл к нам, сходу хозяйски снял с двери денника и перевесил на прибитый к стене крюк какие-то верёвки, погладил потянувшего к нему морду коня. — Михаил числа пятнадцатого, вроде собирался, но это у нас тут по программе, а вообще не знаю. Ты у Ленки спроси, может, он к вам ещё заедет?

— Понял, уточню, — кивнул Макс. — Я просто Людмилке говорю, оставайся, а она что-то ломается. — Повисла неловкая пауза. — Ладно, ребят, я в штабе, если что.

— Да погоди, я на минутку, — остановил его Лёшка. — Сейчас уйду уже.

— Ну тогда на выходе буду. Покурю пока.

Остались с Лёшкой вдвоём. Прошлись по конюшне, говоря о какой-то ерунде. Потом, сообщив, что увидеться с сыном после ужина у меня не получится, Лёшка заверил, что у Алекса всё отлично, и он настолько увлечён процессом, что даже и не вспоминает о времени.

— ...Я думаю, что после отбоя тогда и поговорите, да? Он ещё сам тебя упрашивать будет, чтобы остаться, вот увидишь. — Дошли до ворот. — Ладно, я помчал. Не скучай тут, ага?

Я кивнула, чувствуя, как та́ю под его взглядом.

— Мне Макс не даёт скучать. У него язык вообще без костей.

— А, есть такое! — усмехнулся Лёшка и, подмигнув на прощание, ушёл, а я смотрела ему вслед, и мне хотелось улыбаться, потому что я понимала — он пришёл не по делу, а просто так. Ко мне.

Потом сидели с Максом в штабе, ели солдатскую кашу, которую он принёс из столовки, и я рассказала, что поехать в Россию меня побудил ролик из интернета, на котором я увидела Лёшку. Оказалось, что Макс, как и Лёха, даже не в курсе про это видео. Посмеялись, я пообещала, что пришлю ссылку.

После ужина меня разморило. Усталость — и физическая, и моральная, клонила в сон, и в какой-то момент я даже уснула, сидя в походном раскладном кресле. И плевать на ходящих мимо мужиков, на их громкие разговоры и противно пищащие рации! Просто вырубило.

Кутерьма этого дня слилась в обрывки мыслей и образов, потекла в сознании какой-то параллельной реальностью, в которой мы с Лёшкой снова ехала куда-то в машине, и разговаривали о Марго и колонии. И я рассказывала ему всё как есть, а он воспринимал это так спокойно, что я вдруг почувствовала — все тяготы в прошлом и не имеют уже никакого значения. И от этого стало так легко! ...А потом мы с Лёшкой целовались, стоя за углом конюшни, и я переживала, что нас может увидеть Алекс, но остановиться не могла — просто безрассудно посылала всё к чёрту и пропадала даже во сне.

Сон был из категории чётких, когда каждую деталь подмечаешь с особой ясностью. Вот и я с испугом отводила взгляд от Лёшкиного шрама на шее, жмурилась, чтобы не видеть его, и только подставляла поцелуям лицо. Чувствовала, как щекочет щёки и губы его борода — совершенно новое для меня ощущение, я прислушивалась к нему и млела от удовольствия.

И кстати, это было лето. Мне было жарко, Лёшкины волосы трепал горячий ветер... Солнце — яркое и ослепляюще-жёлтое, обжигало щёку, а небо — пронзительный ультрамарин, затягивало в себя... Во всём этом безумстве цвета и ощущений было столько свободы и лихой радости! А потом вдруг оказалось, что вокруг полно каких-то людей, и приличия ради нам с Лёшкой стоило бы расцепить объятия, но так не хотелось! Я льнула к нему и думала, а что если сказать ему, что я его люблю? Хотелось этого невыносимо! И это казалось таким естественным, что я...

И вдруг проснулась.

Первые мгновения приходила в себя, соображая, где нахожусь. Потом вспомнила, повела головой, разминая шею. Щёку действительно припекало от печки, в куртке было невыносимо жарко. Чуть в стороне болтал с двумя мужиками Макс. Который час?

Вынула из кармана телефон — начало девятого. Вот это я залипла! Целых полтора часа! Ломило в висках, хотелось на воздух. Я встала, пошла на выход, и уже на улице меня догнал Макс:

— Ну как, храпанула?

— Угу... Только голова теперь тяжёлая.

— А я тебе говорил, куртку сними! Что снилось-то?

— Да так, ерунда всякая. — И вспомнила почему-то Лёшкин шрам.

Голову без капюшона приятно холодило ветерком. За пределами горящих фонарей стояла непроглядная темень, изрезанная кружевным абрисом сосновых и берёзовых крон. Высоко в небе белела почти полная луна. Воздух — сладкий, как студёная ключевая вода, так и хочется дышать им без остановки, проясняя сознание.

— Ерунда не ерунда, а ты улыбалась, — приобнял меня за плечи Макс.

Как запросто и совершенно невинно у него это получалось! Если бы так сделал Лёшка, я бы, наверное, тут же померла от трепета, а Макс... Ну подумаешь, обнял. Я так же просто приобняла его за спину.

— Макс, а шрам этот у Лёшки — откуда? Нет, ну в смысле я знаю, что по работе, что артерию порвал, но он не успел толком рассказать.

— А, это он любит замалчивать, ага. Хотя сам за тот раз медаль «За спасение погибавших» получил. Короче, на улице Гражданской, там где девятиэтажки  с мозаикой, может, помнишь? — там в ноль пятом году в одной из квартир бытовой газ взорвался. А Лёшка как раз в этом доме, в соседнем подъезде в гостях был. Вместе со всеми на улицу выскочил и увидел в этом раскуроченном по стояку пролёте, там, где плиты перекрытий между этажам, так, знаешь, как слои торчат, — с плиты пятого этажа почти наполовину свисает человек. И при этом он шевелится, а плита качается. Ну и угадай, что сделал Лёха, когда его увидел?

И мне вдруг особенно остро стали понятны Лёшкины слова о том, что каждый раз на дежурство уходишь и не знаешь, вернёшься ли. Я вздохнула:

— Кинулся спасать, что ещё.

— Точно! Он через уцелевший подъезд как-то выбрался на верхние этажи, и оттуда уже спустился — без снаряжения, заметь! Подобрался к этой плите с пацаном... Я говорил, что это двенадцатилетний пацан оказался? Да, представляешь! Его взрывом контузило, он в коматозе полз на свет и воздух, а по факту — к краю. Короче, пацана того с плиты Лёшка стащил на устойчивую поверхность, а сам вместе с этой же самой плитой рухнул вниз.

Меня передёрнуло от ужаса.

— Кошмар... Господи...

— Но жив, как видишь! Плита как подушка в какой-то степени сработала, да и куча обломков там была высотой почти до третьего этажа. В общем, разбиться не разбился, отшибся только, но от удара его подкинуло и швырнуло на арматурину. Она-то и разодрала ему шею и очень даже удачно, надо сказать.

— Ничего себе удачно!

— Ну так сама посуди — ни трахея, ни позвоночник, ни глаза, ни мозг — ничего больше не повреждено. А артерию ему зажали и держали до приезда спасателей.

У меня аж под коленками зачесалось. Я судорожно сжала пальцы, представляя себе не столько эту картину, сколько сам факт... В ноль пятом Лёшка чуть не погиб, а я об этом даже не знала, не почувствовала, не догадалась. И жила бы себе дальше: ни сном, ни духом. И даже если бы когда-то и узнала, что с ним случилось, испытала бы не более чем искреннее сожаление. Но теперь, после того, как снова видела так близко его глаза, таяла в его объятиях, слыша, как стучит его сердце и вот уже целый вечер никак не могла перестать о нём думать — мне вдруг стало жутко от самой мысли, что его могло бы уже не быть. Что я могла бы встретить Ленку, Макса... Но не Лёшку. В горле запершило.

— Это кошмар, Макс, — заторможено шепнула я. —  У меня нет слов. Герой, это конечно хорошо, но... Блин, как это сложно. С ума можно сойти с таким мужем, вот правда... Жена, наверное, была счастлива, когда он всё-таки ушёл со службы? Кстати, Лёшка говорил, что он и с ней на таком же взрыве познакомился. Тоже спасал кого-то?

— Так это в тот раз и было! Это же Олеська артерию ему зажимала, пока спецы не подоспели. Правда, не знаю, можно ли это назвать знакомством, Лёшка-то отшибленный был и не соображал ни хрена. Но, наверное, да, знакомство. Она, считай, одна из целой толпы зевак, полезла наверх по всей этой куче обломков, чтобы попытаться оказать помощь человеку, который только что у всех на виду спас от гибели ребёнка.

У меня дыхание перехватило.

— А... А она... — мысли разбежались. — Получается, она ему жизнь спасла?

— Однозначно. Сколько там, восемь минут, кажется, дают после разрыва сонной, на то, чтобы вся кровь вытекла? Так вот она эти восемь минут растянула на все двадцать, пока спасатели не подъехали.

— Она медик что ли?

— Да нет, учителем начальных классов была. Просто проходила когда-то курсы оказания первой помощи, и вот, пригодилось. Стечение обстоятельств. Ну или как ещё говорят — судьба. Не шла бы она в тот день с молочной кухни через этот двор, не было бы сейчас Лёхи. Не было бы Лёхи, не увидала б ты его в Ютьюбе, и не сподобилась бы приехать, — пихнул меня плечом, — да?

— Не знаю, Макс, сложно сказать...

Он что-то говорил, спрашивал, а я в прострации смотрела перед собой, и видела эту самую Олесю, держащую в своих щедро омытых Лёшкиной кровью руках его жизнь. Интересно, я бы полезла, так как она?

Нет.

Я бы растерялась, испугалась. Да и даже если бы и полезла — в жизни бы не сообразила, что делать в такой ситуации. Просто я не готова к такому, а Олеся — да. Случайности ведь не случайны. И эти её курсы первой помощи оказались судьбоносными. Причём не только для Лёшки. Для них для обоих.

— Макс, я пойду на стоянку, ладно?

— Да погоди, сейчас уже Лёшка с Алексом подойдут.

— Нет, я хочу пройтись. Одна, ладно? — погладила его плечо, вынуждая остановиться. — Голова болит, Макс. Тишины хочу.

На парковке, возле Лёшкиной машины отиралась Оля. Я заметила её, остановилась чуть поодаль. Стояли и украдкой разглядывали друг друга. Она переоделась, и теперь вместо облегающих брюк и высоких сапог для верховой езды на ней была мини-юбка, тонкие капронки и полусапожки на шпильке. Коротенькая куртка, лаковая сумочка через плечо. Волосы красиво распущены по плечам. Ярко накрашенные губы видно даже издалека. Молодая, амбициозная, беспринципная. Влюблённая в Лёшку? Скорее всего. От того и краёв не видит, и море ей по колено кажется.

Но ревности у меня уже не было — только страшная усталость и пустота какая-то на душе.

Ещё минут через десять появились и Лёшка с Алексом и Максом. Лёшка сразу пошёл к машине и не успел он разблокировать двери, как Оля тут же прыгнула на переднее пассажирское. Я увидела это, но мне было... никак. Алекс, кинулся ко мне:

— Мам, ты не представляешь как тут круто! Наша команда сегодня три раза захватывала флаг противника, а ещё помнишь танк? Мы на нём катались! А ещё, нам давали собирать автомат и говорят, завтра будут стрельбы на полигоне, представляешь?

Я машинально кивала и улыбалась, но сама почти не слышала, о чём он говорит. К горлу с отчаянной скоростью подступали слёзы.

— Мам, а Алексей Михалыч сказал, что у нас машина в сервисе, да? Можно я тогда тут на ночь останусь? Ма-а-а-м? — Он подёргал меня за рукав. — Мам, можно?

Я вдохнула — глубоко-глубоко, максимально наполняя лёгкие морозным воздухом,  так, что даже голова слегка закружилась и повернулась к Алексу:

— Нет, сынуль, нельзя. Машина уже в порядке, завтра рано утром выезжаем домой.

...Больше всех возмущался Макс. Требовал объяснить какого хрена я делаю. Алекс же надулся и как обычно, сходу перешёл на немецкий.

А мне не до них было. Просто уехать, Господи! Вздохнуть — без суеты, без этого странного наваждения, когда каждую минуту мысли возвращаются к чужому «нечужому мужчине», а остренькое желаньице пошалить, возникшее ещё рано утром, стремительно превращается в потребность. Просто секс? Пфф... Если бы так, всё было бы куда проще! Но нет, мне нужно было меньше, но в то же время гораздо больше — видеть его, слышать, быть рядом. Замирать от блаженного трепета, слегка соприкасаясь рукавами, а деликатно разойдясь — погружаться в томительное ожидание нового момента невинной близости... Как школьница какая-то. Ну и что это, Господи? Зачем?

— Ну-ка, иди-ка сюда... — потащил меня в сторонку от Алекса Макс. — Чё происходит, Люд? Ты из-за этой что ли? — полуобернулся на машину, в которой сидела Ольга. — Она ребёнок ещё, Люд, ей всего двадцать два! У неё ветер в башке!

— Макс, ты думаешь вообще, что говоришь? — возмутилась я. — Ты... Капец просто, Макс!

Краем глаза заметила как Лёшка, проходя мимо надутого Алекса, остановился, что-то спросил и через пару мгновений повернулся к нам. Мы встретились с ним взглядами, я не выдержала, отвела свой. А ещё через некоторое время посмотрела снова — Лёшка что-то говорил Алексу, и тот, как ни странно, нехотя кивал в ответ головой.

А Макс всё не унимался, что-то бурчал и бурчал, я же только молчала и смотрела себе под ноги. Я ведь его понимала, правда! Жаль, что меня никто бы не смог понять.

— Погоди... — вдруг понизил он голос: — А ты, может, из-за Олеськи? Нет серьёзно, из-за неё, да? Так она же...

— Макс, можно тебя на минутку? — оказывается, Лёшка уже успел подойти к нам. Я почувствовала, как по моей щеке скользнул его взгляд, но голову упрямо не подняла, расковыривая носком сапога ямку. — Давай отойдём.

Через пару минут их неслышного для меня разговора Лёшка вернулся ко мне. Встал рядом, руки в карманах. Помолчал, настойчиво заглядывая мне в лицо.

— Люд, что случилось?

— Ничего Лёш. Просто я ещё раз подумала и поняла, что всё-таки надо ехать. Ты не дёргайся, я же понимаю, что ты весь график уже перестроил. Я сама справлюсь, правда.

Он снова помолчал, всё так же прожигая меня взглядом и, наконец, развёл руками:

— Ладно. Надо, значит, надо. Только повезу я, а мой график — не твоя забота, окей?

И всё. Всё! И хотя я уже совершенно искренне хотела спрятаться в свою привычную немецкую норку — всё равно почувствовала укол в сердце. Так просто отпускает! И даже не расстроился... В то время как я, ненормальная, снова замираю даже от того, что он просто стои́т рядом.

* * *

Оля без конца листала радиоканалы, и источала флюиды, от которых меня разве что не тошнило. Хихиканье, кокетство, стрельба глазами... Четырнадцать лет разницы — ну куда ты лезешь, деточка? Господи, неужели я когда-то была такой же дурочкой? Внезапно ощутила себя пани-Боярской. Нда... Кажется, я её наконец-то поняла. Только в нашем-то с ней случае всё было ещё гораздо запущеннее.

Мы с Алексом сидели сзади, но взгляд мой так и тянулся к Лёшке. Силуэт волевого подбородка, плотно сжатая челюсть, нахмуренные брови. Резкие руки на руле. Упрямое молчание на грани игнора в ответ на Олины подкаты. А девочка явно работала на публику, пыталась показать мне, кто здесь хозяйка. И если честно, раздражало.

На подъезде к городу, как только появилась устойчивая связь, я сразу же набрала Николосу. Не без удовольствия отметила про себя как мгновенно, едва только услышав беглую иностранную речь, прижухла Оля.

На этот раз я не старалась говорить тише, наоборот, с маниакальной частотой и чёткостью вновь и вновь повторяла: Николос, Николос, Николос... Хотела ли я что-то доказать Оле? Да Господи, нет, конечно! Лёшке? Ну... Возможно и пыталась задеть за живое, но неосознанно и не со зла. Это, скорее, было нужно мне самой. Каждый «Николос» — как пластырь на тот самый кровоточащий порез.

Приличная фрау, кажется, всё-таки доигралась с лезвием и ей пора в травмпункт.

Ник был спокоен и даже настроен шутливо. Всё-таки хорошо, что он так и не выслушал меня днём. Теперь же я просто соврала ему, что мы задержались, потому что машина была в сервисе. Он уточнил всё ли в порядке сейчас, я заверила, что да. Потом с ним поговорил Алекс — кажется об учёбе, и я, сунув телефон в карман, отвернулась к окну. Стало ли мне легче? Нифига.