Глава 24

Всю неделю не могла найти себе места. Не выпускала из рук телефон, всё ждала, может, хоть что-то напишет? Но Лёшка молчал. Я понимала, конечно, что крутить шашни за спиной умирающей жены, это не в его стиле. Понимала и то, что её болезнь — не тема для светских бесед, и рассказывать о ней Лёшка попросту не был обязан. Всё понимала. И всё-таки меня слегка заедало. Как будто он отказал мне в доверии. Глупо, конечно, но уж как есть.

Обстановку немного разбавлял Макс — зарегистрировался во ВКонтакте и писал мне сообщения. Все первые три дня пилил меня, требуя, чтобы я поменяла аватарку на «нормальную» и срочно заполнила фотоальбомы. А я никак не могла собраться, да и не особо хотелось этим заниматься. А на четвёртый день полезла к нему на страницу и обнаружила в его «друзьях» Лёшку. Новенький аккаунт с одной лишь одинокой аватаркой, но стремительно растущим количеством друзей — в основном какими-то мужиками и подростками, в числе которых неожиданно оказался и мой Алекс.

В тот же вечер я тоже поставила на аватарку свою самую лучшую фотку, заполнила альбомы и, частично, раздел «О себе», добавила музыку. Подбирала материалы тщательно, едва сдерживая взволнованное сердце и, понимая как это глупо, признавалась себе, что делаю всё это исключительно для Лёшки. Но он по-прежнему не писал мне, и я даже не знала, заценил ли мои усилия, хотя видела, что на сайт заходит регулярно.

Так я и ныряла к нему на страничку, смотрела единственную фотку и ничего не могла с собой поделать. Как школьница влюблённая в кинозвезду, честное слово!

С Максом тоже — говорили обо всяком, но только не о Лёшке. Как будто это тема была каким-то табу. Иногда мне хотелось расспросить его и про Олесю, но что-то постоянно удерживало. Пару раз я обронила будто-бы вскользь:

«Как там у Лёшки-то дела? Что-то его не видно, не слышно?»

Макс ответил:

«А что с ним станется? Целыми днями на базе. Там у них сейчас самая жара началась»

К концу недели я не выдержала, написала-таки самому Лёшке:

«Привет, как дела?»

Он ответил:

«Привет, нормально. Вы как?»

«Да тоже нормально»...

Словно телега, увязшая в грязи, мы месились вокруг этих дурацких «Как дела — Нормально», а дальше сдвинуться не могли. Но при этом мне стало вдруг так спокойно!

С супружеским сексом тоже всё было непросто. Следующие три ночи после моего отказа Ник возвращался домой поздно, и ещё долго сидел в кабинете, а когда ложился-таки в постель — даже не пытался ко мне приставать. Меня тоже не воротило от него, как в первый день, я теперь даже поглядывала на мужа во время завтрака или ужина и испытывала к нему родственное, привычное тепло. Но секса не хотела категорически! И всё же я понимала, что однажды дела Ника закончатся пораньше и мне либо придётся закусив губу удовлетворить его, либо  как-то объясняться. Я уже готова была придумать себе какую-нибудь проблему «по женски», но, слава Богу, пошли месячные.

И будто камень с плеч свалился. Мало того, что я получала отсрочку в плане интима, так ещё и беременность не состоялась!

Однако время шло, и когда врать и дальше о зятянувшихся «днях» стало невозможно, меня снова накрыло...

* * *

— Ну и что? Ты вытащила меня средь бела дня в кабак, обещала вселенскую пьянку, а сама сидишь, молчишь. И даже не ешь. В чём прикол? — не выдержала Катя. — Почти две недели прошло! Неужели тебя ещё не отпустило? — ожидая моего ответа, она допила кофе, ложечкой выбрала со дня чашечки всю пенку. Облизнулась и, наконец, двинула блюдце в сторону. — Ну давай. Рассказывай!

— Да что рассказывать, Кать? Всё как-то через жопу. — Мой кофе неумолимо остывал, а на нём ещё даже пенка не была тронута. Я вздохнула: — Всё через жо-о-опу-у-у... Будешь? — подпихнула чашку через столик.

— А вот, между прочим, — назидательно качнула пальцем неунывающая подруга, и потянула блюдце на себя, — некоторые исключительно так и предпочитают! Ну, через задницу. Всё зависит от настроя и количества смазки.

— Да какой тут настрой... Вот ты когда-нибудь любила так, чтобы прям душа вон? Чтобы... Ну не знаю... Чтобы мысли только о нём? С утра до вечера и с вечера до утра?

— Нет. И больше тебе скажу — не верю в такое. — Она склонилась к столу, понизила голос: — Тебе бы потрахаться нормально, и тоска бы прошла. А ты, вместо того, чтобы пользоваться тем, что мужик под боком, хернёй страдаешь. Ха! Мне б твои проблемы! Любовь у неё... У меня мужика уже сто лет не было — вот это проблема! А ты, дорогуша, с жиру бесишься. — И хохотнув, шлёпнула себя по ляхам: — А должна бы я! Вон у меня его сколько!

— Ты знаешь, а я ведь с Лёшкой когда-то в отношениях была. Когда в школе ещё училась.

— И что, хочешь сказать, с тех пор сохнешь?

— Нет, конечно. Я его тогда бросила ради другого — побогаче, покруче, повзрослее. Сильно повзрослее. На двадцать шесть лет.

— Ого... А ты, мать, не такая уж и овечка...

— Да не то слово, Кать! Видела бы ты меня тогда. Дура была, каких поискать и отчаянная до безумия. А Денис вроде и пытался в узде меня держать, но на самом деле был таким, знаешь... катализатором. Я за полгода с ним столько проблем огребла, сколько за всю жизнь до этого не знала, и потом ещё разгребала. А Лёшка тогда казался таким... Обыкновенным. У нас же с ним за три года дружбы даже секса нормального не было, одни поцелуи да рукоблудие.

— Так, короче... — Катя даже про кофе забыла. — Или ты мне всё рассказываешь, или заткнись, умоляю тебя. Я же теперь всю ночь спать не буду. Страсти — покруче, чем в кино!

И я рассказала. Без подвала естественно, да и вообще без криминала. Без беременности. Но не удержалась, раскололась про дочку-Ленку.

— ... И всё. Я тогда Лёшку последний раз видела. А теперь, вот, спустя столько лет...

— Ну а с этим, вторым, чем закончилось-то всё? Поженились?

— Нет, он погиб тем же летом. Несчастный случай.

— Ка-а-апец-е-ец... — выдохнула Катька.  — Тебе надо роман об этом написать! Серьёзно! А вообще как, жалеешь теперь, что с Лёшкой тогда не осталась?

Я довольно долго молчала, прислушиваясь к себе. Попыталась ещё раз вспомнить Дениса, какие-то моменты наивысшей страсти, свои мотивы и мечты, силу тяги к нему и глубину тоски... Но в эти воспоминания упрямо вползали и другие: первый поцелуй в школьной раздевалке; цветы, что упрямый пацан оставлял на моём подоконнике; бургеры среди ночи; таблетка от головы на открытой ладони...

— Нет, Кать. Вообще не жалею. Но с Денисом у меня всё и всегда было через боль. Даже когда я бывала очень счастлива — это всё равно было словно на разрыв, на грани с му́кой. Это было как болезнь. Когда и сам не летаешь, и любимому не даёшь. Когда друг без друга сдохнуть хочется, а вместе — вечно что-то не так и не то, и думаешь — да лучше бы сдохнуть! Горячо, кто бы спорил, но очень сложно. На пределе. Думаю, разница в возрасте сказывалась.

— Ну не знаю, — хмыкнула Катька. — Больше на созависимость похоже.

— Возможно, — согласилась я. — Но самое интересное, что с Лёшкой такого нет.

— Ну так может, ты и не любишь его?! — всплеснула Катька руками.

— Надрыва нет, боли нет, страха нет. Но рядом с ним жить хочется, Кать! И даже не рядом, а просто зная, что он где-то там есть. Вот он пишет мне: «Привет, как дела?» Просто — «Привет, как дела», понимаешь? А мне в этом столько всего слышится! Как будто мы с ним сидим в обнимку и болтаем, болтаем до бесконечности... И это такая лёгкость, Кать! Ты бы только знала... Может это и не любовь, но у меня такого никогда не было, и если бы я знала, что так бывает — я бы его всю жизнь ждала. Вот он какой, Кать... — и мой взгляд ни с того ни с сего затуманился слезами.

— Так, только не реви... — засуетилась подруга, хотя сама тоже была на подходе. — Давай десерт возьмём? — Она схватила меню. — Что будешь, штрюдель?

Я мотнула головой и опустила её на сложенные на столике руки.

— А что? Хочешь чизкейк? Или яблоко печёное?

Я снова мотнула головой.

— Ну а чего? Слу-у-ушай, а может винишка, м? А коньячку, хочешь?

Я закрыла глаза, и по щеке медленно поползла слеза.

— Я ребёнка хочу, Кать.

Она зависла, но лишь на мгновенье.

— Фу-у-ух, проблему нашла! Я-то думала! Ребёнка? Сейчас закажем! — и принялась рьяно листать меню. — О, смотри! Вот и ребёнки. Тебе кого, мальчика, девочку?

Я улыбнулась.

— Мне всё равно, Кать. Главное, чтобы от Лёшки.

А Катька в ответ только вздохнула и, отложив меню и подперев подбородок рукой, мечтательно уставилась в окно.

* * *

После разговора с подругой было так легко на душе, что и семейный ужин прошёл на редкость тепло. Я впервые за последние две недели спросила мужа, как дела у него на работе. А он вдруг стал интересоваться, как мы съездили, хорош ли салют на Красной площади.

После ужина Ник как обычно ушел в кабинет, я принесла ему чай и отправилась к себе в мастерскую. В Галерее где я сейчас работала стартовал новый поток он-лайн курсов пошаговой живописи. Я никогда раньше подобным не занималась, мне ближе была атмосфера моей студии и живое общение с учениками, но мне предложили попробовать — и я согласилась. Почему нет? Было ощущение, что жизнь распахнула горизонты и тут же посыпались интересные возможности и варианты — только и успевай выбирать! Конечно, для этого мне приходилось вникать в устройство виртуального кабинета, учиться обращаться с камерой и элементарно — прописывать на бумаге программу курса, но это всё было так интересно! Тем более что сегодня Лёшка неожиданно прислал не просто «Как дела» а фотографию лося и целую историю о том, как тот вышел к месту «дикой» ночёвки курсантов в лесу и как эти «здоровые лбы» орали от восторга на всю округу.

Около одиннадцати вечера ко мне заглянул Ник.

— Ты идёшь спать?

Прошёлся по мастерской, осмотрел моё подготовленное для он-лайн трансляции рабочее место. Встал у меня за спиной.

— Ты хочешь дать им этот пейзаж? Разве такое можно нарисовать, если ты никогда кисть в руках не держал?

Я рассмеялась:

— Конечно можно! В том-то и дело, что все сначала боятся и не верят в свои возможности, но когда разъясняешь пошагово... Вот смотри, ещё вариант. Правда, это посложнее, очень много деталей.

— По моему, это вообще не реально, — хмыкнул Николос и опустил ладони мне на плечи.

Я вздрогнула, сжалась, а он склонился надо мной, целуя шею, и спокойно скользнул руками вниз, к груди.

— Ник! — схватила я его за запястья, — Ник, не надо...

— Почему? Что ты придумаешь на этот раз?

И, сминая моё сопротивление, потянулся руками ещё ниже.

— Нет! — я вскочила, вырвалась из его объятий. Внутренности обожгло отторжение, подобное тому, что было сразу после приезда. — Перестань! Я говорю тебе НЕТ, а ты продолжаешь настаивать. Это уже похоже на домашнее насилие, это тебя не смущает?

— А тебя не смущает, что у нас с прошлого года не было секса? Ты не забыла, что я твой муж?

— Но я же не робот, чтобы хотеть по твоему приказу! И не резиновая кукла, чтобы терпеть без желания, правда?

— Хорошо, и что ты мне предлагаешь? Нет, в самом деле — я здоровый мужчина, мне нужен секс. Твои предложения?

Я, опустив голову, молчала.

— Ладно, тогда скажи, а когда ты захочешь? Сколько мне ждать? Ещё неделю, может, месяц, два, или полгода? Когда, Мила?

— Не знаю, Ник. Может и никогда.

Он поджал губы и, усмехнувшись, просто вышел из комнаты.

Меня трясло. Хотя, казалось бы, — ну разве это было неожиданно? Рано или поздно это всё равно случилось бы. И случится ещё не раз, если не расставить точки.

Я осела на диванчик у окна, обхватила себя руками. Мне было стыдно перед Ником, я чувствовала себя такой виноватой... Память мгновенно, как шулер веер карт, подкинула мне самые козырные воспоминания. О том, как я просила Ника — чужого человека! — забрать моего сына себе и он согласился, о том, как Ник присылал мне в колонию передачки, и именно тогда Алекс впервые попробовал шоколад. Наше долгосрочное свидание, и первый секс, когда я сама залезла к нему под одеяло, потому что мне было настолько одиноко, что хоть волком вой...

Долго сидела и, глядя в одну точку, не понимала, как мне быть. Что я делаю, зачем? Кому это всё надо? Что будет дальше? Пыталась договориться с совестью... А потом вдруг встала и пошла к Нику.

Он сидел за компьютером в своём кабинете — совершенно спокойный, словно это не ему я совсем недавно дала отбой. Глянул на меня, невозмутимо поправил очки:

— Ты можешь спокойно ложиться спать, Мила. Я не собираюсь тебя насиловать, ты же знаешь. Если хочешь, я даже могу некоторое время пожить в гостевой спальне, но пожалуйста, давай договоримся, что если ситуация усугубится или не разрешится, скажем, к весне, то мы обратимся к специалисту по семейным отношениям. Хорошо?

Я сцепила пальцы, так, что суставы хрустнули.

— Николос, давай разведёмся?

Он даже теперь остался невозмутим. Снял очки, легонько постучал ими по столу. Отпихнул.

— Мила, что опять не так? Ещё месяц назад мы планировали ребёнка. Что, чёрт возьми, случилось теперь?

И я увидела, что его спокойствие — напускное. На самом деле он едва сдерживался, чтобы не перейти на крик.

— Что. Опять. Не так?!

— Мне кажется это очевидно. У нас давно уже нет семьи как таковой, Ник.

— Всё зависит от того, что ты вкладываешь в это понятие.

— И ты меня не любишь.

Он нервно потёр подбородок, усмехнулся:

— А тебе не кажется, что в таких вещах стоит говорить только за себя?

— Хорошо, — упрямо не отвела я взгляда. — Я не люблю тебя Ник. И ты прекрасно это знаешь.

— А кого любишь?

Вопрос был неожиданный, в лоб, и я тут же машинально набрала воздуха, чтобы выпалить: «Никого», но замерла. Медленно выдохнула.

— Другого. Я люблю другого, Ник.

* * *

Прошла неделя. Николос  так и не ответил ни да, ни нет, сказал только, что ему надо подумать. Да и в целом был спокоен, если не считать той разовой вспышки гнева, когда он одним широким движением сгрёб со стола всё, что попалось под руку — включая компьютерный монитор, и выскочил из кабинета.

Самое интересное, что и обстановка в доме практически не изменилась: всё было так же размеренно и внешне стабильно. Я даже была уверена, что Алекс и не догадывается о том, что проживание Ника в гостевой спальне, это не очередной кризис родительских отношений, а реально начало конца. В любом случае, я не собиралась ждать до бесконечности и просто подгадывала удобный момент, чтобы сказать Нику о том, что если он так и не даст мне ответ, я подам на развод в одностороннем порядке.

Ник был задумчив и сосредоточен на своих мыслях, всё время висел на телефоне и два раза за эту неделю не ночевал дома, правда, предупреждал заранее, что ему надо уехать по делам в Дрезден. Да и вообще, я вдруг осознала, что с момента нашего с Алексом возвращения из России, муж словно жил в какой-то параллельной реальности. А уж после того, как я попросила развода — и вовсе абстрагировался. Может, и правда думал? Или просто тянул время?

Я тоже с головой ушла в работу. Новый проект забирал много сил и нервов, я даже во сне решала вопросы прямых эфиров и продумывала программу. Волновалась. И топила в этом волнении другое, гораздо более сильное смятение.

Дело в том, что с того неожиданного сообщения про лося, Лёшка вдруг стал общительнее. Мог даже днём СМСку написать: «Как работается? Обедать не забываешь?» или «У нас опять снега навалило, а у вас как с погодой?» — и в таком роде. Я, конечно же, с охотой отвечала. И вроде бы и говорили мы о всякой ерунде, а ощущение было очень тёплое, как будто он рядом...

Но однажды мне приснился сон, который я уже видела раньше — заснеженное кладбище, тётя Света, сидящая на своём же надгробии и Лёшка, который спрашивает её:

«Мам, Олеся ещё не пришла?»

«Да не было ещё. Ей что-то передать?»

«Передай, пусть не обижается»...

Я проснулась с бешено колотящимся сердцем и ещё долго не могла уснуть, раздавленная внезапной мыслью: «А ведь я жду, пока она умрёт...»  До ледяных мурашек и тошноты.

Жду. Пока. Умрёт.

Неосознанно, неспециально... Не испытывая к ней ненависти или злобы... Не желая ей этой смерти! Но, чёрт возьми, исподтишка уповая на неё как на свой шанс быть с Лёшкой.

И с этой самой ночи каждое сообщение или СМС — неважно, моё ли, его ли — ложились на мою совесть тёмным пятнышком, и чем их было больше, чем глубже и дольше я зарывалась в эту мысль, тем чернее становилось на душе.

В конце января я не выдержала и призналась в своих муках Кате, на что она, глубокомысленно дожевав круасанчик, изрекла:

— Самое интересное, подруга, что если предположить, что твой Ромэо пишет тебе не просто по старой дружбе, а с надеждой на отношения — то получается, что он тоже ждёт её смерти. Весёлое дельце. Сколько, говоришь, у них детей?..

И теперь замолчала я. Сцепив зубы, не ответила на парочку Лёшкиных сообщений в один день, в другой, в третий... Потом мне неожиданно написал Макс: «У тебя всё нормально?» Я заверила, что всё отлично, просто мало времени... и ушла в глухую оборону.

Нет, я далеко не святая. И, наверное, даже свыклась бы с мыслью, что я сволочь, шагающая по головам... Но провоцировать на это Лёшку не хотела. Она — та, кто спасла его жизнь, она мать его детей. И она как минимум заслуживает уважения со стороны мужа, тем более что, если верить сплетням, переданным мне Алексом, осталось ей максимум полгода.

Ещё я думала о том, как же он справляется. Представляла Лизу и малышку Соню, которые наверняка пока ещё даже не знают, какая их ждёт утрата. Невольно вспоминала маленького Алекса, который прожил без меня год, ВСЕГО год по сравнению с тем, что предстоит девочкам! И сердце сжималось от жалости к ним. Ведь какими бы хорошими ни были няни — это не мама. И как-то так получалось, что из этого искреннего сочувствия с одной стороны ещё тяжелее становилась вина от моей безумной, неконтролируемой тяги к их отцу, а с другой — в душе неожиданно прорастала тёплая, едва ли не материнская любовь к ним самим.

Я понимала и природу этой нежности и то, что жалость — плохой советчик и мотиватор... Но всё равно время от времени ныряла в фотоальбомы Макса и Ленки, и, находя среди фоток те, на которых встречалась Лиза, рассматривала многочисленную детвору и пыталась вычислить, есть ли среди них маленькая Соня.

В идеале — мне бы поговорить с Лёшкой. Просто обсудить всё это. Но как? По телефону, по скайпу? Через СМС?! Неуместно как-то. Да и с чего бы вдруг, ведь если он даже при личном общении не стал распространяться о своих семейных трудностях, значит — не моё это дело? Мальчики не плачут, и всё такое...

Нет, лезть в душу не стоило. И раз уж так вышло, что я со своей любовью нарисовалась не вовремя и, хорошо ли это, плохо ли, а надо ждать — я подожду. А Лёшка пусть живёт с чистой совестью. Я знала, что для него это важно.

* * *

Как-то вечером, когда я была ещё на работе, мне позвонили. Глянула на экран — номер незнакомый, но российский. Я и обрадовалась, и заволновалась одновременно, понимая, что это может быть Лёшка, извинилась перед учениками и выскользнула из студии в коридор.

— Алло?

— Ну привет, пропащая. С возвращением, что ли?

Мягкий, смутно знакомый голос. Голос человека, который явно В КУРСЕ. В солнечном сплетении кольнуло мимолётной тревогой.

— Здравствуйте...

— Не признала?

— Нет.

— Михайло Потапыч Медведев. Помнишь такого?

Я, зажав ладонью рот, осела на диванчик. Это было похоже на падение с огромной высоты... Но не для того, чтобы разбиться, а наоборот — поймать восходящий поток ветра и взмыть к самому небу.

— Помню, конечно...

Я в глазах уже стояли слёзы, и перехватывало в горле.

— Ну слава Богу! — рассмеялся он. — А то я уж подумал, какое дело немецкой фрау до русского медведя.

— Нет, что вы! Я так вам рада! Давайте, я вам перезвоню, у меня безлимитный тариф...

— Вот и оставь его себе! — густо пробасил Медведь. — А я уж наверное найду копейку, чтобы своих проведать?

Мы говорили минут тридцать. Обо всём: о Гамбурге, об Алексе, о внуках Михаила Потапьевича, о том, не планирую ли я ещё детей, о живописи, и даже о роднике с серебряной водой в балке за церковью в которой он служит... Во время беседы я два раза возвращалась в студию и, прохаживаясь между мольбертами, словно делясь с учениками тем светом, что разливался сейчас в моей душе́, щедро добавляла на их полотна яркие сочные краски.

— Ну а что с Еленой у вас? — спросил Медведь, когда возникло ощущение, что на сегодня пора бы заканчивать.

— Да ничего, — вздохнула я. — У меня, если честно, даже номера её нету, а в Контакт она не заходит. Правда, Максим говорит, она просто очень занята с детьми, ну и приветы от неё передаёт. Но не знаю... Мне кажется, он привирает. Скорее всего, она всё ещё обижена. Во всяком случае, с Алексом они переписываются регулярно и иногда даже созваниваются.

— Ну! Уже хорошо! Так глядишь, и через год - другой оттает. Каждый же со своей колокольни смотрит — а оттуда чужие ошибки виднее своих.

Я улыбнулась. Лихо он меня поддел!

— Да, вы правы, я такая же. Давно могла бы взять у Максима её номер и сама позвонить. А ещё знаете, — я машинально понизила голос, словно собиралась признаться в страшной тайне, — я переживаю, что так и не сводила Алекса к Денису на могилу. Просто как-то... Не знаю. Так получилось. Я и сама-то на неё почти случайно попала. А теперь вот думаю — всё-таки надо было, да? Просто чтобы... — замялась, подбирая слова. — Чтобы познакомить их.

Зачем я это сказала? Нет, ну в смысле, иногда-то я действительно корила себя в этом, но признаться самому́ Медведю? Понятно, ведь, что он, лучший друг Дениса, первый из всех, кто жёстко упрекнёт...

— Значит, не время Людмил, — неожиданно спокойно ответил он. — Не унывай. Могила, она ведь на то и могила, что никуда не денется. Успеется ещё...

Договорившись периодически созваниваться, мы распрощались. И я тут же набрала СМС Максу с просьбой выслать мне Ленкин номер. На душе было хорошо. Я чувствовала себя какой-то шкатулочкой, в которую кто-то свыше начал вдруг складывать кусочки мозаики: Родина, родной город, могилы родных мне людей, родные друзья Макс, Лёшка, Ленка. Теперь вот и Медведь — тоже такой родной! А ведь ещё меньше месяца назад, мне казалось, что я сохну, оторванная от корней. Теперь же аж дух захватывало и накрывало ощущением, что дальше — больше. Хотя, казалось бы — куда ещё?