Глава 25

Дом — работа, дом — работа. Всё настолько плотно, что аж гудит от напряжения. Пока бывал на базе, с головой окунался в дела, и грузиться было некогда, но стоило только сесть за руль, чтобы ехать домой, как в мыслях снова Она.

Зарегистрировался-таки на сайте, Максу велел помалкивать. Естественно, первым делом нашёл страницу Камилы Трайбер, и на ней действительно не было ни одной фотки самой Людмилки. И всё-таки Лёшку тянуло заглядывать туда снова и снова. Ещё через пару дней Макс, видать, добился своего, убедил её добавить нормальных фотографий... Так Лёшка и ходил к ней тайком, любовался. Как пацан какой-то. Новенький из десятого «Б»...

А в конце недели Люда вдруг написала ему что-то дежурное, типа: «Привет, как дела?», и Лёшка не выдержал, ответил. Так же дежурно.

В режиме такой переписки вторая, самая сложная неделя курса допризывной подготовки промелькнула — как не было. Каждую ночь Лёшка водил малые группы курсантов на «дикую» ночёвку в лесу, а днём периодически переходил через замёрзшую реку, туда, где на высоком берегу ловила связь. Звонил, узнавал у сиделки о состоянии Олеси, у няни – о дочках. Отвечал на пропущенные звонки. Раза три за неделю даже умудрился вырваться на несколько часов домой, побыть со своими девчонками.

В конце недели, как раз к завершению курса, приехал отец Михаил. В тот же день, на дежурном утреннем созвоне сиделка сообщила, что минувшей ночью у Олеси был криз, и она теперь в больнице. Лёшка тут же сорвался и поехал туда же. Подписав документы, и по рекомендации медиков оставив жену на пару дней в стационаре, снова рванул на базу. Спешил. Знал, что отец Михаил приехал всего на один день.

Подъехал к концу беседы, когда пацаны бойко выспрашивали батюшку про Афган, про десантуру «тогда и сегодня», затрагивали политику и современные войны. Плотный, сильно бородатый, и действительно, чем-то напоминающий медведя, отец Михаил отвечал неспешно, цепко приглядываясь к собеседникам. Часто и метко шутил, затаивая мудрую иронию в глубине удивительно молодых для его лет глаз.

Пока шли к парковке, отец Михаил сначала расспрашивал Лёшку о жене и детях, а потом вдруг резко сменил тему:

— Я вот всё думаю, Алексей, а ведь ты единственный из всех нас до последнего не потерял веру в то, что Людмила жива. Про себя-то я вообще молчу. Утомлённый жизнью и повидавший целую пропасть бессмысленных смертей циник во мне уже через пару месяцев сказал, что чудес не бывает... И, как это ни прискорбно, признал поражение. Выходит, и мне есть чему у тебя поучиться, спасибо! — и как-то совсем по-простому, по-мирски, протянул руку для пожатия.

Лёшка сжал его широкую крепкую кисть-лапу.

— У вас другой жизненный опыт. Думаю, на вашем месте и я бы смотрел на вещи прагматичнее. Люда, кстати, очень хотела с вами увидеться, Макс говорил, наверное? Жаль, не сложилось.

— Ещё успеется — не в этот раз, так в другой. Когда время придёт. А может, с делами управлюсь, да и наберу ей. Ты-то как, созваниваешься с ней?

— Нет. Сообщениями иногда обмениваемся, но так... С Алексом даже больше. Хороший пацан. Толковый.

Михаил скользнул по его лицу внимательным взглядом, мимолётно, словно бы с особым пониманием улыбнулся в бороду.

— Да, мне Елена им все уши прожужжала. На чём же вы с ним сошлись? Он ребёнок, ментально, считай немец, а ты русский мужик. Неужели вот так, с ходу нашли общие темы?

Лёшка пожал плечами:

— Так получилось. Началось вроде с ерунды — в Бресте заговорил с ним про девочек, про детские и взрослые отношения, про ответственность. Хорошо тогда поговорили, доверительно. А после этого так и пошло. Дружим, одним словом.

— Ничего себе ерунда! В таком вопросе, да ещё и в таком возрасте наставник, это, считай, близкий по духу человек.  Люда знает?

Лёшка усмехнулся:

— Не думаю. Людмилка, она как квочка над ним, из-за каждой мелочи дёргается, а Алексу это не нравится. Он ведь такой, упрямый и не по годам взрослый. Но, правда, потерянный слегонца́. Толерантность эта, свобода личности... Вроде и правильные вещи, но по факту — извращено всё как-то.

— Знаменитые двойные стандарты?

— Они самые. Я иногда даже не сразу не нахожу что сказать ему, настолько не в ту степь его, бывает, несёт. Ему бы с вами познакомиться, поговорить. А ещё, может, курс наш до конца пройти, и даже не один. Ему же нравится эта движуха — оружие, соревновательный дух, работа в команде. Он лидер по натуре, думаю, гены берут своё.

Не сказать бы, чтобы Лёшке было легко признавать  заслугу Машкова-старшего... но переть против правды было бы глупо. Алекс ему действительно нравился.

— Может, гены, а может, и воспитание.

— Ну как сказать... — хмыкнул Лёшка. — Если честно, Людмилкин муж в качестве отца для такого пацана вызывает у меня вопросы. Даже не знаю почему. — Помолчал. — Хотя чего там, всё я знаю. Просто Людку я к нему ревную, вот и придираюсь. Понимаю, что глупо, но сделать с этим ничего не могу.

— Да и не хочешь, наверное? — пряча улыбку в бороде, спросил Михаил.

Лёшка помолчал. Да, он действительно не хотел остывать, наоборот — даже чувствуя, как переполняется чаша терпения и, понимая, что это уже мешает и концентрации в работе, и, элементарно, нормальному сну, всё равно готов был думать о Людмиле снова и снова. А ещё любить, ревновать и упрямо ждать своего часа.

— Знаете, батюшка, вчера ночью к нам на лесную стоянку лось вышел. Дурной какой-то — мало того, что людей не боялся, так ещё и настырно ломал навес над пацанами. Мы его отгоняем, а он круг почёта сделает — и снова за своё. Меня пацаны спрашивают, что происходит? А я им и ответить-то ничего внятного не могу — сам первый раз такое вижу. Так вот, с четвёртого или пятого захода он всё-таки доломал навес. А потом вынул из вороха веток большой лоскут коры  и, забрав его, ушёл. — Лёшка, улыбаясь, помолчал. — Вот вы, батюшка, охотой раньше увлекались. Представьте — семь человек, это ведь угроза жизни, а этому дурачку просто очень захотелось коры пожевать. И, главное же, ну иди, найди себе осину и грызи, сколько влезет — так нет! Ему именно этот кусок нужен был. Это нормальный лось, как думаете?

— Ну, упрямый, это точно! — хохотнул отец Михаил. — Но глупый. Молодой ещё, наверное?

— Вот и я сначала так подумал — молодой и глупый. Во всяком случае, так это со стороны выглядело. А утром оказалось, что он просто людей не боится. У нас тут на соседней базе, — Лёшка махнул рукой за запад, — трогательный зоопарк. Оттуда он и сбежал. Вот и выходит, что молодость и глупость ни при чём, а то, что упрямый, — это да. Но разве это плохо? Кору-то забрал.

— Эк, ты ловко загнул! — рассмеялся Михаил, приглаживая бороду. — Ну давай уж, давай. Сказал А, говори и Бэ.

Лёшка улыбнулся. Недаром об отце Михаиле шла слава Прозорли́вого. Он чувствовал людей, слышал между строк то, что они даже от самих себя скрывали, а иногда, говорят, и вовсе без слов понимал.

— А чего тут говорить... Мне этот лось напомнил меня.

— Хех! — мотнул головой Михаил. — Самокритично, ничего не скажешь! Вот только ты не упрямая зверушка, Алексей, да и Люда не кусок коры...

Лёшка, закусив губу чтобы не рассмеяться, кивнул. Если бы только отец Михаил знал, как когда-то давным-давно молодой лось Лёха упрямо кружил вокруг молодой осинки Милки, и как упорно его пытались от неё отогнать.

— У нормального мужика над инстинктом размножения должны стоять разум и совесть, — продолжал Михаил, как всегда откинув ненужное и попадая в самую суть. — Именно это и отличает его от кобеля. У тебя с этим всё в порядке, я за тебя спокоен.

— Боюсь, на счёт совести мне придётся вас разочаровать, — усмехнулся Лёшка и, окинув взглядом парковку, к которой они пришли за разговором, остановился. Сунул руки в карманы, с вызовом расправил плечи. — Я вам прямо скажу — я от Люды всё равно не отступлюсь и плевать мне на её мужа. Пусть либо она сама выберет, с кем будет, либо победит сильнейший. Я бы, может, и с ходу её в оборот взял, просто сейчас не время, сами понимаете.

— А для чего не время-то? — неожиданно хитро улыбнулся Михаил. — Я как священник вот что тебе скажу: во всём уповай на Господа! Жди и надейся, ибо только он знает, когда и чему приходит срок. А как мирской человек добавлю, что для того, чтобы рак на горе свистнул, хорошо бы его, для начала, туда отнести и научить свистеть. Согласен? А там глядишь, и за всей этой заботой, как раз и нужное время придёт. — И, помолчав, добавил уже серьёзно: — По головам только не топчись, Лёш, и Людмиле не позволяй. Никому от этого добра не будет, только себя потеряете.

В тот же день, снова перебравшись через реку, Лёшка отправил фотку лося и смешную историю о нём Людмилке. И сделал он это не потому, что отец Михаил «дал добро» — да даже если бы тот прямым текстом был против, Лёшку бы это не остановило, а просто две недели, которые он дал Людке на то, чтобы она немного пришла в себя, наконец-то истекли.

* * *

Три дня переписки. Не дежурных, сухих «Как дела — Нормально», а полноценного трёпа. Люда отвечала охотно, иногда писала сама.

Лёшка с удивлением открывал для себя новую грань установки «никаких отношений с замужними женщинами» Оказалось, что если речь идёт не о сексе, а о любви, то можно, потому что всё определяется исключительно взаимностью и конечной целью. Лёшкина цель была серьёзнее некуда — жениться на Людке. И когда он думал о том, что однажды она может согласиться — по крови словно растекался допинг. Сил становилось больше, неурядицы мельче, время летело быстрее. Как в юности, точно!

Конечно, была ещё масса насущных проблем, но Лёшка как никто другой умел ждать. И умел отделять обязанности от потребностей. Олеся, так уж случилось, стала его обязанностью. Не ненавистной и неподъёмной, а скорее священной. Просто долг, который нужно исполнить до конца, чтобы потом без стыда смотреть в глаза своим детям, чтобы от самого себя не тошнило и чтобы не предать благодарность к этой удивительной женщине. Люда же была его потребностью, его воздухом и смыслом. И на самом-то деле, одно, не исключало другого.

Лёшка даже решил, что Люда имеет право знать о его жизненных обстоятельствах, и с самого начала глупо было делать из этого тайну. Подумывал, как и в какой момент обо всём рассказать... когда Люда вдруг замолчала.

За целый день ни строчки. Лёшка напрягся, спросил у Алекса, как дела, как там мама. Тот заверил, что всё отлично...

Но Люда продолжала молчать, несмотря даже на то, что Лёшка продолжал писать. Сквозящую в его поведении озабоченность заметил Макс и тут же, без лишних слов, взял да и спросил всё ли у неё нормально. Как будто об этом не спрашивал сам Лёшка! Вот только Максу, в отличие от него, она ответила практически сразу — мол, всё нормально, просто много работы...

Лёшка в это «нормально» не поверил, зато  вспомнил вдруг о возможной беременности... На сердце тоскливо заскреблись кошки.

В тот же вечер позвонил Саня Чирков и, не размениваясь на приветствия, сходу огорошил:

— Кидай водку в морозилку, брат! В четверг  через ваши края ехать буду, заскочу на ночку на постой, если ты не против. Заодно и отчёт буду держать.

— Что, есть результат? — осторожно спросил Лёшка. — По кому именно?

— По всем фронтам и даже с перспективой на развитие, брат! И скажу тебе честно... ты охуеешь!

— Бля, Сань... — Лёшка даже с табурета подорвался, зашагал широкими шагами по кухне. — Ну ты зараза, а! Сегодня понедельник! Ты, мать твою, хочешь, чтобы я сдох до четверга от любопытства?

— Ну, сдох — не сдох, а помучиться не помешает, — рассмеялся тот. — И оно того сто́ит, уж поверь!

— Бля... — Лёшка нервно взъерошил волосы, зажал их в пятерне. — Ну хоть намекни! Хмельницкую нашёл?

— Всё потом.

— Вот ты чёрт!

— Да не то слово! — поддакнул Саня. — Всё давай, с тебя ледяная водка  под грибочки, а с меня — сенсация. Бывай, брат!

* * *

Во вторник утром, когда Лёшка собирал Лизу в садик, позвонила основная няня и сообщила, что слегла с температурой. Лёшка тут же набрал второй няне, но так как ситуация возникла внезапно, ей требовалось время хотя бы до завтра, чтобы раскидать свои дела. На том и порешили. А раз такое дело, и всё равно выходило так, что сегодня Лёшка остаётся дома с Соней — он и Лизу в сад не повёз. И, как оказалось, правильно сделал.

Ближе к обеду, после того, как они вернулись домой после прогулки, Лиза вдруг раскапризничалась. Олесина сиделка только глянула на неё, и сразу же сказала:

— Мне кажется, Лиза начинает болеть.

И точно. Сначала тридцать семь и две, через пару часов — тридцать восемь, а к вечеру уже тридцать девять с копейками. Всю ночь Лёшка  провёл возле неё — с градусником, водкой и парацетамолом, а утром позвонил второй няне и дал отбой.

В принципе, схема была наработана. Дети болели не впервые, и, несмотря ни на какие важные дела, Лёшка всегда в это время сидел с ними сам. Вот и теперь — включил в комнате Олеси и в детской бактерицидные рециркуляторы, вызвал врача и позвонил сиделке. Сообщил ей о болезни Лизы, надиктовал список продуктов. Светлана приехала примерно через час, привезла всё, что он заказал. С порога надев медицинскую маску, проведала Олесю, потом осмотрела Лизу.

— Вирусное, Алексей. Посмо́трите, конечно, что вам педиатр ещё скажет, но и так, все симптомы на лицо. Сейчас же эпидемия полным ходом. У моего младшего полкласса на больничном, говорят, скоро и школу на карантин закроют. А соседнюю уже. Вам бы, по-хорошему, Соню куда-нибудь увезти, пока не подцепила. Ну и с Олесей как обычно, да? Бактерицидку не выключайте, детям к ней в комнату не разрешайте ходить. Сами халат и маску надевайте. Ну а если чувствуете, что не справляетесь — звоните, конечно.

— Думаю, справимся. Спасибо, Светлана.

— Ну хорошо. Если какие-то лекарства или что-то из продуктов, обязательно звоните. Я тогда или сама привезу или пацанов своих пришлю.

— Конечно. Спасибо!

Педиатр предварительный диагноз подтвердила и, заодно осмотрев и Соню, качнула головой:

— Ух, какое горло у нас красивое... Ну что я вам скажу, папа, ждите ещё одну боля́щую. Давайте, я вам даже сразу и на неё всё выпишу, и завтра ещё мимо буду идти — зайду, проведаю...

Короче, время полетело в режиме нон-стоп. Упрямая температура спадала лишь на время действия лекарства и тут же подскакивала до прежней отметки. В четверг с утра заметно начала хандрить Соня — отказывалась есть и психовала из-за каждой ерунды. А к вечеру окончательно сдалась, выдав сразу тридцать девять и две.

Так Лёшка и встретил Сан Саныча — в домашних брюках, с накинутой на плечи простынёй, и прижимающий под ней к своей голой груди вялую, в одних трусишках, Сонечку.

— Ну что, совсем хреново? — спросил Саня, открывая пакет с подарками.

— Да просто капец, Сань. Ещё и обе разом. Лучше самому сто раз переболеть.

Саня кивнул в ответ и, погладив Соню по головке, вручил ей куклу. Она взяла, но вяло и, кажется, даже не обрадовалась, в отличие от Лизы, которая уже три часа, как ожила «под таблетками», и отреагировала на свою куклу куда радостнее.

Конечно, несмотря на то, что Лёшку сжирало нетерпение, сразу о серьёзном разговоре не было и речи. Пока сопли-горла-таблетки-сиропчики, пока уложил обеих спать, пока убедился, что в ближайшие три – четыре часа температуры не ожидается, и проверил состояние Олеси, уже наступил глубокий вечер. И только когда он, управившись, зашёл-таки на кухню, они с Санычем наконец-то нормально пожали друг другу руки и обнялись.

Лёшка замер перед открытым холодильником:

—Такс, ну, что у нас тут... Можно пельмени сварить, можно яичницу с колбасой пожарить. Есть макароны с мясом. Борщ. Ну а с грибочками, извиняй, непредвиденный облом получился, до рынка я так и не доехал. Под водку — разве что огурцы солёные. Но они, правда, реально классные, соседская бабулька сама крутит и нас подкармливает. Только я сегодня не пью, сам понимаешь.

— Да брось, брат, какая водка, ещё я в одну харю не бухал, ага! — отмахнулся Саня. — Давай свои пельмени. И чаю ведро. Мёд есть? Тот, который ваш, местный?

— Есть.

— Ну и отлично! Мне этого выше крыши!

Ел и с хитрецой поглядывал на Лёшку, а слева от него, на дальнем углу стола, лежала бумажная, завязанная на верёвочки папка «Дело №      »...

Лёшка тоже не начинал разговор, хотя и поджимало, конечно. В душе снова дрожало это подзабытое за пять лет ощущение, словно стоит у черты — трепетное такое чувство, которое охватывало его каждый раз, когда он шёл по очередному следу. Увы, раньше ажиотаж заканчивался исключительно разочарованием, может потому и сейчас, хотя Лёшка и понимал, что на этот раз есть что-то по существу, всё равно было волнительно?

— Ну, — наконец-то взялся за папку Саня, — даже не знаю с чего и начать...

— Сразу с главного давай.

— Хех, — усмехнулся тот. — В том-то и дело, что тут всё главное.

— Тогда по порядку. Только не томи, Сань, ну серьёзно! В любой момент кто-нибудь из девчонок проснуться может.

Саня развязал верёвочки, покопался в бумагах. Их было не так уж и много, некоторые исписаны от руки, другие с печатями. Фотки, ксерокопии, журнальчик какой-то.

— Если по порядку, то, наверное, от конца к началу пойдём. Ты не против?

Лёшка только спокойно пожал плечами, хотя на самом деле больше всего ему сейчас хотелось вырвать эту чёртову папку из Саниных рук и закрыться с нею в ванной или на балконе, где никто не помешает.

— Итак, Трайбер, — почти с любовью изрёк Саныч и положил перед Лёхой фотку какого-то мужика.

Мужик был ладный: правильные, приятные черты лица, сосредоточенный, умный взгляд, лёгкая улыбка, в которой читается ощущение собственного превосходства. Такой действительно может и наорать, если что-то выходит из-под его контроля и даже руку поднять. А в целом — довольно представительный, даже щеголеватый. И чем больше Лёшка его разглядывал, тем явственнее чувствовал, как шевелится в груди ревность.

— Николос Трайбер, шестьдесят шестого года рождения, гражданин Германии. Юрист по образованию, а по роду деятельности — на данный момент бизнесмен, а в прошлом — правозащитник, журналист. С начала девяностых частенько бывал в России, активно дружил с неким Челябинскими олигархом Вороновым, бывшими бандитом, естественно. Олигарх тот к концу девяностых как и полагается вдарился в политику, а господин правозащитник стал для него чуть ли не окном в Европу. Кстати, благодаря протекции Воронова Трайбер был вхож даже на закрытые объекты, такие, как, например, колонии общего и строгого режима, психоневрологические клиники, и некоторые городские архивы.

— С какой целью?

— Так журналист же, — пожал плечами Саныч. — У него в одном из немецких периодических изданий даже какая-то исследовательская работа вышла, под названием «Тёмная сторона России» Что-то там о загадочной русской душе. Я не стал Юрка́ напрягать, просить ещё и её искать, не думаю, что она имеет отношение к делу.

Лёшка кивнул.

— Дальше.

— Дальше — больше,  — улыбнулся Саныч. — В нулевом году господин Трайбер женился на некоей Камиле Петровне Ивановой, семьдесят шестого года рождения, гражданке России, уроженке Челябинска, бывшей воспитаннице Челябинского детского дома номер двадцать три. Я бы даже сказал — на человеке из ниоткуда, потому что и детский дом тот уже давно закрыт, и архив его утерян.

— Ну это понятно, — усмехнулся Лёшка. — Классика жанра.

— Угу, — загадочно кивнул Саня. — Она самая. Но перед женитьбой, годом ранее, господин Трайбер признал отцовство одного российского мальчика, Боброва Алексея Денисовича, девяносто шестого года рождения...

Саныч положил перед Лёшкой ксерокопию фотографии мальчика лет трёх и взял паузу, давая ему переварить информацию. Лёшка же, мельком глянув на фотку и сразу узнав Алекса, сцепил руки на груди.

— Алексей Денисович, значит... — усмехнулся. — Круто. А почему Бобров, а не Иванов?

— А почему должен быть Иванов?

— Сань, хорош прикидываться. Ты же прекрасно понимаешь, что Алекс Трайбер на самом деле сын Камилы Ивановой, которая, на самом деле, Людмила Кобыркова. Она что, до того, как стать Трайбер, успела побывать Бобровой?  С немцем, это у неё второй брак? Так что ли?

— Да нет, первый. Просто Камила Иванова не имеет никакого отношения к Алексею Боброву, то бишь, Трайберу. Ну разве что тем, что выйдя замуж за Николоса Трайбера она стала мальчику мачехой.

— Так стоп! — Лёшка мотнул головой. — Чёт хуета какая-то, Сань.

— Да нет, всё максимально прозрачно, Лёх. Если верить документам, конечно. И если прекратить утверждать, что Камила Трайбер на самом деле является родной матерью Алексу.

— Да, но она ему родная, ты же понимаешь.

— Ты в этом уверен?

— Издеваешься?

— Да нет. Просто по документам его родная мать, Боброва Мария Сергеевна, семьдесят третьего года рождения, гражданка России, уроженка Рязани, умерла в нулевом от острой сердечной недостаточности.

— Пиздец, — фыркнул Лёшка. — Ещё лучше!

— Не то слово, Лёх! А знаешь, кто такая эта Боброва? Может, помнишь, в начале – середине девяностых разбойничью банду под Ростовом ловили?

— Нет.

— Ну вообще да, ты тогда молодой ещё был, а вот я по роду службы, так сказать, получал и ориентировки на предполагаемых фигурантов, и сводку об их похождениях. Так вот, Боброва эта — злостная рецидивистка, убийца и вымогательница, осуждённая в девяносто четвёртом к высшей мере наказания — двадцати трём годам колонии общего режима, с правом на подачу прошения об УДО не ранее чем по истечении двух третей срока. В Челябинской колонии, прошу заметить, отбывала, — качнул он указательным пальцем и наконец  положил перед Лёшкой ксерокопию фотографии женщины.

— Это кто? — не понял тот.

— Боброва, кто ж ещё?

Лёшка взял лист, всмотрелся.

— Не она это, Сань!

— В каком смысле — не она?

— Не Людка.

— Ну так... И слава Богу! — рассмеялся тот. — Но именно она, — постучал пальцем по фото, — биологическая мать Алекса Трайбера. И в этом нет никаких сомнений. Если верить документам, конечно. Слушай, я перекурю схожу, ты не против? — и то ли по старой следаковской привычке, то ли просто по-доброму издеваясь, уходя, забрал с собой и папку.

Пока Сани не было, Лёшка проверил дочек и Олесю, а потом сидел над фоткой этой Бобровой и ломал себе мозг. Самая тупая, но наиболее логичная мысль, которая приходила в голову — это допущение того, что Люда всё-таки не родная мать Алексу. Ну, чисто теоретически... Например, Боброва эта имела связь с Машковым, от которой залетела и родила ребёнка. А Людка, бывшая к тому моменту с какого-то хрена Ивановой и проживающая в том самом Челябинске, как-то об этом узнала и после смерти Бобровой, из горячей любви к Машкову, взяла на себя заботу о его сыне.

Твою мать, бред какой-то! Тем более что теперь из этой схемы вываливался Трайбер. Если только не предположить, опять же, что он вообще случайный персонаж. Хотя стоп, как случайный, если он признал отцовство ребёнка за год до свадьбы с Ивановой и за год же, до смерти самой Бобровой?

— Ну что, надумал что-нибудь? — вернулся Саня.

— Получается, Алекс родился в колонии?

— Да. И именно там с ним, ну и с Бобровой, конечно, и познакомился наш господин Трайбер. И именно оттуда он увёз ребёнка в Германию за год до того, как умерла его мать.

— Что ещё известно о Бобровой?

— Родилась и жила в Рязани. Шесть классов образования, постоянные приводы в милицию — за проституцию, за наркоту, за воровство. Потом познакомилась с одним из будущих организаторов Ростовской банды и уехала с ним, вошла, так сказать, в коллектив. Ну просто мусор она, Лёх. Мразь, по кличке Комарик, собственноручно убившая шестерых, в том числе старика ветерана и беременную женщину.

— И вот это точно Боброва? — кивнул Лёшка на фотку. Саня кивнул. — И она точно мать Алекса?

Саня снова кивнул, и Лёшка, навалившись локтями на стол, обхватил голову руками. Его мозг плавился. Теперь даже Машков выпадал из схемы. Сложно представить, чтобы такой человек, как он, имел связь с такой, как Боброва.

— Так, ладно. Давай оставим пока Боброву, пусть уляжется немного. Что там с Трайбером?

— Да что с Трайбером? В нулевом женился на Ивановой, мутил в России мелкий бизнес по помощи в оформлении документов на миграцию. Всё в рамках закона. А в ноль четвёртом попался на какой-то невнятной ерунде, больше похожей на подставу, и был выдворен из страны на пять лет. Посидел на своей немецкой заднице, да и, годик спустя, начал мутить бизнес на родине. И, надо сказать, хорошо начал! Резво и весьма успешно. Сейчас его логистическая компания является одной из ведущей в Гамбурге, а это город-порт, как ты понимаешь. Средоточие торговых путей.

— И это всё? Что-то он какой-то подозрительно идеальный и прозрачный на фоне Бобровой и Ивановой.

— Да не, не идеальный он, Лёх. Обыкновенный мужик, — улыбнулся Саныч. — Просто неидеальность его из другой оперы. Уважаемый господин Трайбер у нас, по-русски говоря, двоежонец.

До Лёшки даже не сразу дошло.

— Чего-о-о?

— Угу. Нет, официально-то конечно, жена одна, но это не мешает ему параллельно крутить активную любовь со своей секретаршей. Причём давно. И не просто кутить, а вот, в первых числах января они даже ребёнка народили. Девочку. Да и второй её ребёнок, пацан нулевого года рождения, тоже, вполне может быть от него. Во всяком случае, эти двое тогда уже были знакомы по общественной организации, в которой оба работали.

Лёшка даже дар речи потерял. Развёл руками, завис, подбирая слова.

— Он... Он что, ебанутый? Он... Он от кого гуляет, дебил?

И вдруг, уткнувшись лицом в ладонь, беззвучно рассмеялся. Это просто в голове не укладывалось — фрицу было мало Людки. Мало ЕЁ! Этой бесконечной загадки, отчаянной чертовки и бесконечной нежности. Глаз её зовущих, губ манящих! Запаха её волос, податливости её тела и красоты её! Ему мало того, что невозможно исчерпать или хотя бы познать даже за всю свою жизнь! Да видит ли он вообще, кто рядом с ним?! Девочка Солнце, за которой можно идти до бесконечности — не уставая и не замечая ничего вокруг. Он меняет её на кого? На другую?!

— Блядь, Сань... Я в шоке. А что Люда-то, она знает?

— Со стороны кажется что нет, а лезть ближе ты сам не разрешил.

— Правильно, не надо ближе. Блин, Сань... Вот это я понимаю, новость! А то всё Боброва, Иванова... Да похрен что там к чему, Сань! Главное, что Трайбер жива-здорова и почти свободна!

— Ну то есть, про Хмельницкую можно не рассказывать? — хитро усмехнулся Саныч.

— Господи, да я про неё и забыл совсем! — рассмеялся Лёшка. — Давай, про Хмельницкую, хрен ли там! — и замолчал, закусив расползающиеся в счастливой улыбке губы. — Блин... Слушай, чёт так водки захотелось...

И в этот момент заплакала Соня.

Прохаживаясь с нею на руках по комнате, придерживая под её тоненькой ручкой градусник, Лёшка всеми мыслями, всей душой был с Людой. Дико, конечно, радоваться тому, что может стать драмой для неё... Но как с собою справиться? Глупость Трайбера давала Лёшке шанс, оставалось только понять, как использовать его не натоптав в душе у любимой женщины. Так отчаянно хотелось схватить телефон и написать ей всего три слова «Я тебя люблю!» А ещё лучше, набрать её номер и сказать это лично — десять, сорок, сто раз подряд! За последние дни, кружась с болеющими дочками, он ведь не отправил ей ни одного сообщения... И она до сих пор молчит. Может, пытается пробудить свою совесть, держится за целостность семьи, и даже не догадывается, что та не просто дала трещину, а уже проросла детьми на стороне?

Сердце билось часто и сладко, как бывает только от любви. От любви к ней одной!

Теперь бы только не наворотить сгоряча... Не сделать своей девочке больно.

— Слушай, Сань, а Боброва эта, где похоронена сейчас? — наконец вернулся на кухню Лёшка.

— Кремирована. А тебе зачем?

— Не знаю. Просто есть ощущение, что теперь от неё плясать надо.

— Ну, в принципе, почему бы и нет, — улыбнулся Саныч и вынул из папки журнальчик. — Страница семнадцать тире девятнадцать, ознакомься. А я пока покурю, схожу.

Журнал назывался «Пиши ещё». Глянцевый, но не особо красочный, отпечатанный на дешёвой, ставшей от времени ломкой, бумаге. Челябинск, февраль 1996 года. Лёшка не стал открывать сразу на нужной странице, а долистал до неё по порядку, вникая для начала в суть издания: стихи, очерки, рассказы — и все от читателей. Что-то вроде любительского литературного клуба. На семнадцатой странице располагалась информация о подведении итогов конкурса на лучшую новогоднюю сказку и о том, что советом жюри принято решение особо отметить рассказ не уложившийся в заданную тему, но покоривший сердца читателей своей глубиной. И тем более, заслуживающий внимания, что его автор — Боброва Мария — отбывает наказание в колонии общего режима. А дальше сам рассказ: «Мама»

Сначала Лёшка побежал по строчкам вскользь — ну не было у него настроя читать душевные излияния раскаявшейся зэчки! Но уже к концу первого абзаца зацепился за предложенный в нём риторический вопрос, и сам не заметил, как вовлёкся в рассуждения автора и простую, искреннюю подачу, от которой по коже то и дело рассыпались мурашки...

— Ну как тебе? — вывел его из задумчивости вернувшийся Саня. — Неплохо для гражданочки с шестью классами образования, м?

— Ну не знаю... Может, она была гением? Или редактор постарался? — Конечно, на самом деле Лёшка понимал, куда клонит Саныч, но поверить в это, вот так, сходу... Да просто не реально! — А ты личное дело этой Бобровой видел?

— Не-а. Коны́ не нашёл. А эта фотка из интернета, тут она ещё до того, как её взяли за бандитизм.

Лёшка ещё раз рассмотрел фото, отложил.

— Ладно... А что с Хмельницкой?

— Всё как ты и сказал — в прошлом член Союза Художников России, профессор кафедры рисунка и живописи, заслуженный деятель искусств и всё такое. След привёл с Самару, в сталинскую трёшку на втором этаже, почти в центре города. Да и вообще с ней всё было подозрительно просто, мне всего лишь ответили на запрос из Союза Художников. Вот только оказалось, что сама Хмельницкая уже давно приказала долго жить.

— Блядь...

— Угу. Причём в том же самом нулевом, и даже в том же самом феврале, что и Боброва. Только если Боброва в начале месяца и скоропостижно, то Хмельницкая — в конце и после недельной комы, вызванной острым гастритом.

— Кома от гастрита? Так бывает?

— Так написано в заключении, которое было выдано на руки матери-старушке, — Саныч положил перед Лёшкой ксерокопию справки. — Но мать до сих пор не верит в него, она думает, что её дочь отравили.

— То есть, мать ещё жива, и ты её видел?

Саныч деловито развёл руками, мол — «само собою!» Лёшка усмехнулся:

— Блин, Сань, ну ты... Коломбо! Ладно, я понял, что ты тоже не веришь в кому от гастрита. Твоя версия?

— Ну вообще, отравили — это вполне себе правдоподобно, — пожал он плечами. — А ещё правдоподобнее — не отравили, а отравилась. Сама. Например, хлебнула растворителя. Ну, которым, знаешь, художники кисточки моют. И хотя это лишь моё предположение, основанное на беседе со знакомым гастроэнтерологом и профессиональной чуйке, но очень уж складно тогда всё выходит — и кома эта, и февраль... Не понятно только, откуда у неё растворитель взялся, но с другой стороны — она как бы и рисовать маслом не должна была. Максимум, плакатной гуашью.

— Сань... — угрожающе глянул на него Лёшка. — Кончай огородами водить, а?

— Ладно, ладно! — рассмеялся Саныч. — Вот тебе голые факты: на момент смерти Хмельницкая отбывала наказание в Челябинской колонии общего режима, куда прибыла в конце девяносто третьего, когда твоя Кобыркова ещё в школе училась и, насколько я понимаю, даже не думала о том, чтобы стать художником. Так? Нет, они, конечно, могли бы познакомиться и после освобождения Хмельницкой... Вот только та так и не вышла. Понимаешь о чём я?

Они помолчали, глядя друг на друга в упор, и Саныч, наконец, развёл руками:

— Можно также предположить, что Людка твоя не только не кровная мать Алексу Трайберу, но ещё и с Хмельницкой лично на самом-то деле никогда не была знакома. И это одним махом объяснило бы все нестыковки... Кроме, разве что, этой, — и он положил перед Лёшкой фотку. Не ксерокопию, а именно цветную фотографию с живописного портрета. — Это одна из работ Хмельницкой, которые в числе прочих личных вещей вернули после её смерти матери. Тут не видно, но на оригинале даже год создания в уголке поставлен — девяносто седьмой.

Лёшкино сердце сжалось — до болезненной судороги и холода. Одно дело, когда тебя засыпают какими-то маловероятными предположениями, и совсем другое, когда тычут носом в суровые факты. Он схватил фотку, вглядываясь в до боли знакомые, любимые черты. Она. Ни тени сомнения. Она! И кровь тут же вскипела бешенством и жаждой мести. Закусил губу, свёл брови, сдерживая желание долбануть кулаком в стену...

— Сань, блядь... Как?! Какого, блядь... — слов не было. Они словно растворились в той ядрёной смеси ужаса и ярости, что расползалась по венам. — Это она, Сань. Она!

— Угу, — кивнул он. — Сдаётся мне, что Хмельницкая и Боброва, она же Иванова, она же Кобыркова, близко дружили. И Хмельницкая действительно учила Боброву рисовать... в колонии. А когда подруга скоропостижно скончалась, Хмельницкая не выдержала морального надлома и покончила с собой.

— Получается, Люда сидела за Боброву? Но как, блядь, как?!

— Не как, а КТО, Лёх. Ты же понимаешь, что состряпать можно что угодно, была бы власть. Кстати, в июне девяносто пятого Боброва этапировалась в Челябинск через ваши края и даже около двух недель содержалась в вашем местном СИЗО. И знаешь, что я думаю — если бы сейчас эксгумировать официальные останки Кобырковой, то вполне вероятно, что они окажутся настоящей Бобровой. Всё гениальное просто, Лёх. И если бы твоя Людка не появилась вдруг сама, хер бы ты её когда нашёл.

— Да это я уже понял, — не разжимая зубы, буркнул тот. — У меня теперь только два вопроса — кто и на хера?

— Тут тоже всё просто Лёх — спроси об этом у самой Людмилки. Думаю, что больше чем она вряд ли кто расскажет. Потому что в остальном — болт по всем направлениям. Внешние концы подчищены, а полезешь внутрь — можешь не вылезти. Не советую рыть дальше в этом направлении, серьёзно. Тем более, если Люда живёт сейчас по подложным докам... Ну понимаешь, да?

Лёшка понимал. Понимал и то, что, скорее всего, не обошлось без Панина — не просто так тогда, во время разговора в кафе, Люда взорвалась ненавистью при одном упоминании о нём. А ещё Машков, гад. И эта их война авторитетов, в которой Людка стала просто расходником. Просто, блядь, расходником! Кулаки сжались от ярости.

А ещё стала понятна та неумелая, наивная ложь — «Я просто сбежала тогда. Уехала, решила начать сначала...» Ну да, конечно. Просто сбежала... Ага. Поэтому она и не появилась ни когда узнала об объявлениях о розыске, ни позже... Поэтому и категорически не хотела говорить на эту тему.

Сейчас Лёшка вспоминал испуганную растерянность, что разливалась на побледневшем Людмилкином лице, каждый раз, когда он случайно подходил к теме её исчезновения, и больше всего на свете хотел обнять её и никогда больше никуда не отпускать.

— Знаешь, что меня ещё напрягает, Сань? Челябинск. В смысле, челябинская братва, которая наводила тут шороху в то самое горячее лето. Какое-то подозрительное совпаденьеце, не находишь?

— Ты имеешь в виду, что это они постарались упрятать Люду? Не думаю. Вынесение приговора для Бобровой с назначением места отбывания состоялось гораздо раньше, так что тут, похоже, реально совпадение.

— Допустим. А освобождение? А Трайбер, Сань? Он же, получается, не левый хрен с бугра, а протеже челябинского авторитета. Не того ли самого, что шустрил здесь у нас? Тоже совпадение?

— Я не знаю, кто тут у вас отметился, но то, что тот самый Воронов, а по-простому Ворон, был на тот момент большим авторитетом у себя на вотчине, это точно. Ещё у него было два родных брата на подхвате — тоже Во́роны, а группировка, самая многочисленная в их регионе, так и называлась — Ста́я. Но где Челябинск, и где вы, Лёх? Какая связь вообще?

— Так вот это бы и узнать. Сейчас они них что-то слышно?

— Да хер его знает, — дёрнул Саня плечами. — Старший Ворон, тот самый друг Трайбера, вроде помер от онкологии в ноль четвёртом, а остальные, видать, разлетелись.

— Слушай, а может, потому и немца выперли из страны, что он без крыши остался?

— Вполне возможно. Но зачем? Он, вроде, никому не мешал.

— Вот, блядь... — потёр подбородок Лёшка. — Так, слушай, я пойду девчонок гляну.

— Лады, я пока курить.

Кода снова сошлись на кухне, время перевалило за два ночи. От обилия мыслей и информации у Лёшки голова пухла, но о том, чтобы расходиться не было и речи.

— Ты чай, кофе? — спросил он Саныча.

— Давай кофе, — тиранул тот ладонью лицо. — Что делать думаешь со всем этим? — кивнул на папку.

— Пока ничего. Надо сначала с Людкой переговорить. Осторожненько. Ну и с уважаемым хером, конечно.

— Тоже осторожненько? — хохотнул Саня.

— Как пойдёт, — усмехнулся Лёшка. — Кстати, на счёт хера. Я вот всё думаю... Он полюбому не случайный человек. Провернуть официальную смерть заключённой, вывезти её по подложным докам за границу, да ещё и жениться на ней потом — ты представляешь какие это связи? И бабки?

— Кстати, о бабках, Лёх. Вот это всё, — Саня очертил в воздухе круг пальцем, — обошлось примерно в десятку. Без учёта моей комиссии.

— Доллары?

— Евро. Налом бы, естественно, сам понимаешь.

— Понял. Ты обратно когда? Соберу к тому времени.

— В воскресенье, крайний срок — понедельник.

— Ёпт... — Лёшка задумался, прикидывая, где так срочно взять пятнадцать тысяч евро наличкой. Немаленькая сумма, на самом-то деле, потому что с болезнью Олеси, в первые же полгода активного лечения, рассосались все резервные накопления, а сразу за ними пошёл и отток от инвестиций в развитие базы, что, естественно, тут же сказалось на уровне доходов с неё. Да и теперь нехило уходило на нянь и сиделок, и это не считая выплат по кредитам на развитие бизнеса. — Ладно, разберусь. Но мне всё-таки Трайбер покоя не даёт. Если он был связан со всей этой хернёй тогда, то где гарантии, что не связан до сих пор? Давай, может, и под него копнём?

— Копнуть-то можно, Лёх, — вздохнул Саныч, — только ценник будет совсем другой.

— Сколько?

— Даже не знаю. Серьёзно, тут навскидку не скажешь, ибо заграница. Я ж вообще только посредником буду между тобой и исполнителем. Поэтому, надо уточнять. Может как в пару – тройку  сотен, так и по нулям выйти, смотря, что нароем и нароем ли вообще. Ты лучше подумай, а надо ли тебе это? Девчуля твоя, слава Богу, живая-здоровая, уважаемый муж объелся груш — чего ещё? Пусть разводится, да уезжает к тебе.

— Да куда ко мне, Сань? Ты ж понимаешь, я сейчас связан.

— Ну так и ей тоже минимум год разводиться, ты что думаешь, так всё просто? К тому же год — это если дорогой наш хер сподобится добро дать. А если нет — так и на трёшку растянется. У меня вон, Юрок разводился, ага. Куча бабла и времени. Кстати, — Саня навалился на стол, задумчиво сощурился, — а пацан-то, получается, формально Людке твоей как бы и не сын. Значит, при разводе остаётся с Трайбером.

— Зашибись... — Лёшка помолчал, поскрёб бороду. — Не, слушай, не нравится он мне. Куда ни плюнь, обязательно в него попадёшь, но при этом он остаётся рыцарем, блядь, в сияющих доспехах. Давай, Сань, копни под него глубже. По нулям, так по нулям. Но если что-то есть — надо знать. А бабки я найду, сколько надо.

Сан Саныч помолчал, раздумывая.

— А ещё я в сомнениях по поводу невинности затеи. Ну то есть сейчас всё спокойно, все на своих местах и относительно счастливы, но стоит только качнуть лодку...

— Вот именно, Сань. Можно, конечно, и глаза закрыть, и бошку в песок вкопать, и сделать вид, что всё нормально, но... — Лёшка полистал сложенные перед ним на столе бумаги. — Я знаешь, чего не понимаю во всей этой ситуации? Людка обычная девчонка из общаги. Какой кому бы то ни было в ней интерес? Ладно, там, с самого начала она просто попала под раздачу, даже предположу, что то, что её упекли в колонию — это дебильная шутка, а может, и месть одного больного уёбка... Который уже сдох. Но дальше? Кто её вытаскивал потом, кто легализовал в новом качестве? Сам Трайбер? Смешно!

— Мне кажется, или у тебя есть варианты?

Они посмотрели друг на друга, глаза в глаза, и Лёха кивнул:

— Думаю, есть, Сань. Из области фантастики, конечно, но всё-таки. Вот только косяк только в том, что единственный человек, который приходит на ум, погиб пятнадцать лет назад.