Глава 13

Стася – Тебе хоть каплю стыдно, девочка? Хоть немного осознаешь, что натворила? Понимаешь, что и себе жизнь испортила, и ни в чем не повинной семье? Ребенку навредила! – Виктор Фёдорович… – осторожно подняла я глаза на отца Сони, комкая в руках край больничного одеяла. Он стоял возле койки и не давал мне двигаться своим строгим осуждающим взглядом. Грозным. Тело охватила странная слабость после принятых лекарств. Сердце. Оно меня нечасто беспокоило, детская болезнь, не более. Я молодая, красивая, здоровая. Никогда не позволяла болезни собой управлять и менять мою жизнь. Просто напряжение последних дней вдруг сказалось, и я сама не поняла, как упала в обморок от криков и напора Антона. Очнулась уже на больничной койке, как сюда ехала, в тумане утонуло. – Не надо пытаться вызвать жалость, – пророкотал мужчина, – ты понесешь ответственность и отсюда прямо за решетку поедешь. – Что? – вскинула я голову выше, отчего она слегка закружилась, в горле зацапарало от страха, звук получился каркающим. – Я ничего не сделала! В чем вы меня обвиняете? – Тебе по пунктам перечислить? – сузил глаза за стеклами очков Виктор Фёдорович. Рот превратился в жесткую линию. – Мне с тобой, Стася, говорить противно, позволь уж быть честным, – поморщился он, глядя на меня как на помойное ведро. – Многое я повидал, но такого, – покачал головой. – Недаром говорят про развращенную молодежь. Ничего вы не хотите своими руками заработать, чужое, как голодная саранча, сожрать хотите и виновными себя за это не чувствуете. Глянула на него исподлобья, стрельнула глазами и снова их опустила, изучая свои руки. Бледные такие, синеватые даже. Черт, я совсем ослабла. Кафедры ему не хватает. Он, кажется, палату с аудиторией университета перепутал, где привык поучать своих студентов. И голос такой зычный, поставленный, будто лекцию читает перед нерадивыми студентами и хочет их направить на путь истинный. Много он понимает! Я сама знаю, какой путь выбрать. Во мне рос бунт, протест, губы сжимала чуть ли не до боли, чтобы не высказать всё, что у меня внутри зрело, напитывало ядом и проникало в кровь, в самые потаенные уголки души. Да! Да, я хотела чужого! Потому что мне изначально никто ничего не дал. Жизнь меня не жалела. Я ждала, ждала, ждала… Чуда. Чего-то хорошего. Но случалось только плохое. Мне ничего не доставалось легко! Никто мне не дарил тепла, любви, помощи. Всё выдирала у жизни жадно – то хитростью, то благодаря жалости, которую вызывала своей судьбой бедной сиротки. Когда наконец поняла, что не дождусь. Что надо самой действовать. И мне помогали. У меня появились деньги, поддержка, друзья. Но никто не хотел полюбить мою душу! Я никому не нравилась по-настоящему, когда узнавали меня ближе. Даже Лёшка Сивый, с которым дружили с детства и который часто помогал мне выжить. Я ему потом отплатила. Продавала его ворованные вещички в универе, хоть и знала, что он на них наркоту покупает. На дома, на квартиры его наводила, показывала, где стоят крутые тачки, он их обчищал. Награбленным делился, парень он нежадный, разве что наркоша. Сотрудничество у нас было взаимовыгодное, он мне и флакон психотропного достал, через мамашу свою, которая в аптеке работала и за ключом от сейфа с лекарствами плохо присматривала. И парик мне достал, чтобы за Соньку со спины могла сойти. Но даже он от меня отстранился, когда понял, что я всё это делаю ради Антона. Он ко мне с детства неровно дышал, мы соседями были по лестничной площадке. Никому, никому я не была нужна настоящая. Даже Антон… Повелся на мое лицо, на фигуру. Я влюбилась мгновенно в его мужскую харизму, во взрослого, крутого, богатого, да еще и красивого мужчину. Готова была ему всю себя отдать! Распланировала наше будущее. Но он, как понял, какая я на самом деле, ушел. Бросил не оглянувшись. Никто не хотел меня принимать такой, какая я есть по правде. Всегда мне приходилось играть роли! Те, которые принимает общество. Те, которые нравятся окружающим. А если показывала я им себя настоящую, хоть кусочек, хоть крохотную частичку, сразу убегали сверкая пятками, как от чумной, будто боялись заразиться. Почему? Ну почему никто не принимал меня такой, какая я есть? А раз не принимают, должны ответить за это! Мне никого не жалко, разве что ребенка. Ему я не вредила. Немного щипала, колола его специальным перстнем с выдвигающимися шипами, чтобы пищал. Но разве у нормальной матери не вышло бы его успокоить? Соня не такая. Плохая она мать, жена. Еще и старая. Толстая. Уродина. Но ребенка я ее не трогала, пожалела, он такой невинный ангелочек, да еще и будущий мой сынок. Не стала бы я ему ничего вкалывать. Мне не нужны были дурные анализы и чтобы меня разоблачили. Просто от Соньки хотела избавиться, да так, чтобы не своими руками, а чтобы муж ее возненавидел за вред, который она причинила ребенку. Идеальный же план, ну! Я всё по-хитрому сделала, никто меня ни в чем не уличит! Буду до последнего хранить свои секреты. Лекции отца Сони мне нипочем. И вот он сидит, обличенный властью, своим жизненным опытом, будто с нимбом добродетели над головой, и вещает, вещает так, что уши вянут и в рожу харкнуть хочется, чтобы заткнулся! Замолчал, глядя на меня в ожидании ответа. Мы обменялись взглядами и двумя протяжными выдохами. Он – чтобы набрать воздуха для новой порции обвинений. Я – чтобы дать ему отпор. – Неблагодарная ты дрянь, Стася, – выплюнул наконец он, сдвигая брови. Высказался? Отлично. А теперь послушай меня, старый хрыч. – Я ничего не сделала. Вы ничего не докажете. Лучше вам домой поехать и позаботиться о дочери, чтобы ничего не натворила с вашим внуком. И зятю своему претензии высказывайте, я не виновата, что он напился и меня силой взял. А потом еще и придушил, горло болит до сих пор. В подтверждение своих слов я потерла горло, которое и правда саднило. Выкуси, старикан! Отстань уже от меня и домой вали! – Силой взял? – угрожающе прошептал он. – Ты готова в полицию пойти и побои снять? Знаешь, что после изнасилования требуется обследование гинеколога? – Вы мне не верите? – спросила дрогнувшим голосом. Как-то про медицинский осмотр я не подумала. Черт. Мысли разбежались, как когда-то тараканы по нашей вонючей коммунальной квартире. Устала просчитывать все свои ходы! Устала. Запуталась. То, что я провернула, должно было меня привести к Антону – и точка. Сонька в психушке, я с Антоном, ребенок, так уж и быть, с нами живет. Так я распланировала. И многое мне удалось сделать. Обстоятельства сами собой складывались в нужную мне цепочку. Сонька мне будто подыграла со своей депрессией. Оставалось только поднажать. И Кира удалось хитростью вернуть себе на ночь, чтобы алиби обеспечить. Я провернула делишки с камерой и вернулась к нему под бок. Повозиться пришлось! Но Лёшка мне помог. Привез к дому в машине с выключенными фарами, а потом обратно отвез к квартире Кира. Хорошо, что он не проснулся. Иначе пришлось бы на кучу вопросов отвечать, но я бы и тут придумала что-то. Всегда мне удавалось выйти сухой из воды. И план почти удался. Только возвращение Соньки немного нарушило планы, зато она узнала про нас с Антоном. Правда, я не думала, что любимый так разозлится. Сколько можно сопротивляться? Он же мой, мы должны быть вместе, нельзя отрицать нашу любовь. Я ради нее на многое пошла! – Кому я должен верить? Той, которая всех обманывает? – Кого я обманывала? – Хорошей прикидывалась, в нашу семью влезла… Елена тебе что сделала, что ты ее так использовала? – Да что я сделала? Я люблю тетю Лену! – Любишь ты, да, конечно. Стася, прекрати, – сжал он кулак, ударяя по колену, – я от твоего цирка устал. Изворачиваешься, как уж на сковородке. Бабку свою пожалей. Она дочку потеряла, – напомнил мне о смерти мамы в пожаре, – только ты у нее осталась. Сохрани хоть ее, должен же кто-то тебе передачки носить в тюрьму. – Да что вы заладили про тюрьму? Я ничего не сделала! – Перестань, маленькая дрянь, ты с кем вздумала в игры играть? – затряс он передо мной пальцем. – Хоть понимаешь, с кем связалась? Мы тебя на чистую воду на раз-два выведем. Уже нужные люди твоим делом занимаются. Испугалась? Вижу, что испугалась. Чистосердечное признание облегчает наказание, помнишь? – Мне не в чем признаваться! – просипела я, злясь от его нападок. – На меня напали, а я еще и виновата! – Пошли тогда, – встал он со стула, вырастая надо мной, в глазах сверкнула решимость. Сердце в груди остановилось. – Куда? – К гинекологу. Мазки будем делать. Осмотр. – Какие еще мазки? – Для полиции. Для заявления об изнасиловании. Ты же этого хотела. – Я… А вам это зачем? – Я испуганно сжалась на постели и натянула одеяло на себя. – Это же ваш зять, вы хотите, чтобы я на него подала заявление? – Какой он мне зять, если девчонок насилует в доме, где его ребенок находится, и собственную жену отправляет в дурдом? Заведут на него еще одно дело, вдобавок к имеющемуся, надолго загремит за решетку. – Подождите, – пискнула я, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Меня сейчас потащат к гинекологу, а там же ничего. Нет никаких следов насилия. Не удалось мне соблазнить его. Я просто воспользовалась пьяным Антоном и раздела его, когда он напился. Знала же, как реагируют пьяные люди, если их тормошить, шевелить, даже бить. Или даже поджечь. Никак! Никак они не отреагируют. Как мертвые лежат, только дышат едва-едва. Было тяжело, но я справилась, раздела его, разделась сама, легла на любимого сверху и стала ждать пробуждения. Думала, он утром проснется, начнет меня ласкать во сне, вспомнит, как нам было хорошо вместе! А вместо этого приперлась Сонька! Все мои планы порушила! – Чего ждать? – дернул Виктор Фёдорович за край одеяла. – Вставай. Дело серьезное, сама сказала. Насилие. Побои. Надо зафиксировать. – Я не пойду против Антона! – вскрикнула я, натягивая на себя вновь одеяло. – Я его люблю! По согласию было всё, без насилия! И побои я снимать не буду! Вредить ему не буду! – Чего разоралась? – отбросил он одеяло от себя и наклонился надо мной. Прессинг продолжался, он меня изматывал, сердце даже кололо. – Значит, ты мне наврала? Где еще наврала? В чем? Давай, Стася, выкладывай, что ты сделала ребенку! Зачем ты всё это вообще затеяла? – Да ничего я не делала малышу! – не выдержала я. – Из вашей дочери и мать, и жена никакая! Она Антона не любит, ныла только, жаловалась на ребенка и с ним не могла справиться. И с Антоном ругалась, я слышала! – А тебя, значит, любит он? Спьяну спутался с девчонкой, а ты за любовь приняла? А как же Кирилл? Или ты готова под каждого ложиться? – А вы меня не оскорбляйте! Лучше у зятя своего спросите, как давно мы знакомы. – Ты о чем? – напрягся мужчина, но хоть перестал меня тащить к гинекологу. – Мы с Антоном давно любовники! – с радостью “осчастливила” я его. Пусть не считает, что все они святые, а одна я – дьявол во плоти! – Мы встречались до Сони, – продолжила я, видя, что Виктор Фёдорович ошарашен. – Не верите? У него спросите. Спросите, почему он позволил мне находиться в доме с женой и сыном. Мы с ним не прекращали отношений! Мы любим друг друга! – Я тебе не верю, – проговорил он, но по глазам я видела другое. Он сомневался и развивал свою мысль дальше: что означает эта правда? Пожатием плеч показала, что он может думать, что хочет. Но если я надеялась, что он переключится на осуждение своего зятя, то ошиблась. Он шумно выдохнул и заморозил меня взглядом из-за очков. – А вообще, меня не волнуют ваши шашни. Меня моя дочь и внук волнуют. Что ты им сделала? Откуда и зачем лекарство принесла? Куда ты его влила? – Да никуда! – сморозила я глупость, тут же прикусив язык. – Так, значит, ты признаешь, что принесла лекарство в дом… – А почему вы всё еще тут? – раздался голос врача, который открыл дверь и твердой походкой подошел к нам, оценил обстановку и воззрился на Виктора Фёдоровича. – Пациентке нужен покой. Вас очень хорошо слышно в коридоре. Здесь, как-никак, кардиологическое отделение. Тишина быть должна. Пациентов нельзя тревожить. Или мы приступа ходим дождаться? У вас есть какие-то вопросы? – Простите, – коротко извинился отец Сони и отошел, слава богу, от койки. Прекратил допрос. А я продолжала дрожать, по коже бежали маленькие искорки тока, и голова кружилась, липкий язык не ворочался во рту. Врач заметил мое состояние и подошел осмотреть. Снова повторил свои слова про необходимость покоя и выставил за дверь моего визитера. Я долго не могла успокоиться. Всё перебирала наш разговор в голове. Думала, что будет. Что я сболтнула лишнего. Ничего! Выкручусь как-то! Сонька зато Антона не простит, он ко мне вернется, обязательно вернется… Наконец вышла из палаты в туалет. И наткнулась на двух мужчин в черных рубашках и черных джинсах, совсем не похожих на врачей или посетителей. Они сразу же последовали за мной цепкими взглядами и провожали ими до самой двери туалета. И что это значит? Меня тут что, охраняют как преступницу? Это вообще законно? Жаловаться куда? Кому?